/Продолжение/

После нашего бала-маскарада ксендзы принимали нас за столом очень радушно, поскольку русские ещё не успели наводнить рынки и вызывали ностальгические симпатии. За столом С. патриархально следил, чтобы все брали поровну и ругался, если кто-то (а это была флейтистка) съедал весь джем или всю колбасу с одной из тарелок, это был ещё один повод для очаровательного скандала на глазах у хозяев. Флейта краснела, монахи смеялись и шли за добавкой.

Мне очень жаль, что сам я играл в этой истории несколько кривую роль. Я принимал мессу гораздо ближе к сердцу и чувствовал себя как случайно приглашённый к таинству бродяга. Таинство было двойным – музыкальное и католическое. Именно такое богослужение, где я участвую голосом, и он звучит сольно, не в хоре, пробуждало во мне трепет. Шутовство С. мне не казалось чем-то значимым, в этом было столько ребяческого, карнавального, что и я чаще всего смеялся. Тип очаровательного мерзавца. С. понимал, что такое добро и зло не больше и не меньше других, но он не понимал таинства, не мне его тут было судить, я и сам его не понимаю. Мне было неловко только за себя, за злоупотребление доверием, за наглость.

«Можно ли мы у вас ещё три дня поживём?». Этот вопрос я задаю в третий (!) раз настоятелю крупного монастыря во время сытного общемонастырского обеда. Тот вскакивает из-за стола - он не может себе позволить сидеть, если с ним разговаривают стоя, смущенно вытирает салфеткой губы от томатной пасты, понимает, что это опять те русские музыканты, и уважительно говорит - да, конечно, будем очень рады.
Я ждал уже любого поворота, и был невероятно тронут. Что он, не видел, что мы музыкальные террористы, корсары? Не видел наши наглые цыганские глаза? Видел. И всё же искренне считал про нас «Кто поёт, молится дважды». Откуда такие люди?

Но нам действительно негде было ночевать. Надо пояснить, что в ту пору я никогда не ночевал в гостиницах, и мне даже не могло в голову прийти, что так можно. Это же адова куча денег. В конце девяностых музыканты жили святым духом, как, впрочем, и все те, кто не занимался торговлей. С утра до вечера, разбившись по парам, мы обходили храмы, пытаясь договориться о концерте или дальнейшем ночлеге. И многие более земные клирики проницали, что мы за «религийный зеспул» и насмешливо-благожелательно отказывали.

С другой стороны, мне было сложно соединить искреннюю симпатию к католичеству и бунтарскую природу, которую ярко демонстрировал С., а я прятал внутри. Иногда я даже подумывал о монастыре или по крайней мере, о «третьем ордене» францискан, но меня смущало главное: символ веры, в котором я не понимал ни черта, и книги тут не помогали. Это отдельная большая история. Здесь я только приведу сон, приснившийся уже через 10 лет после предыдущего, и обозначивший некоторый закономерный итог моей попытки сближения с церковью.