В
Restating Orientalism (2018) Халляк, по сути, презентует свой проект "нового ориентализма" или (в позднейшей терминологии) "пост-ориентализма". И хотя ввиду понятных причин автор навряд ли написал бы об этом прямо, этот "новый ориентализм" (опуская пугающую терминологическую близость к
neo-orientalism и т.п.), как следует из первоначальной задумки, выстраивается как строго контр-просвещенческий и достаточно консервативный замысел, поддерживаемый рядом авторов традиционалистского круга в более прямолинейной форме (очень показательна недавняя статья* о геноновском наследии как методологическом ресурсе для религиоведения).
Краеугольным камнем этой программы, если её можно так обобщать, выступает "структурная", а не изолированно дисциплинарная критика ориентализма, поскольку последняя, известная главным образом по Э. Саиду и его
magnum opus 1978 г., лишь маскирует более фундаментальный "психоэпистемический порядок" современности, воспроизводя установки Просвещения и либерального секулярного гуманизма ("самодостаточного" по выражению Ч. Тейлора). Из этого диагноза с необходимостью следует отказ самого исследователя от фикции секулярной нейтральности, опирающейся на специфически модерное "различение" is/ought, факта и ценности, секулярного и религиозного.
Если у Халляка критика гуманистической антропологии выражается в преодолении суверенного субъекта, требовании эпистемической скромности и реабилитации ревелятивной этики как "рационально серьёзной" (в виде защиты ашаритской традиции), то традиционалистская линия, к которой Халляк относится глубоко понимающе и сочувственно, предлагает шаг, который логично развивает его интуиции о восстановлении метафизического горизонта, — преодоление гуманистической установки через возвращение к человеку как
homo metaphysicus. Можно сказать, что признание трансцендентного в этом смысле оказывается конститутивным признаком, определяющим само понятие человека.
Как в "умеренном", так и в более "радикальном" виде это предложение, как мне видится, подразумевает герменевтическую позицию, основанную на принятии нескольких предварительных положений — прежде всего, реальности сакрального и качественной инаковости досовременного, конкретно Халляком прочитываемой через макинтайровскую категорию
tradition-based rationality, т.е. рассмотрение конкурирующих
(и не обязательно) досовременных традиций как полноценных рациональных систем (в частности, с собственными концепциями разума, нормы или истины), способных на равных предъявлять модерности структурные вызовы.
Эта связка позволяет понять ключевое предложение Халляка, формулируемое им следующим образом:
Ориенталистике потребуется сместить фокус своих интересов, поменяв местами субъект и объект, что по сути приведёт к новой филологии, сосредоточенной на том, что можно назвать эвристическим историзмом; восточные традиции перестанут быть местом переоценки и переустройства и вместо этого станут тем репертуаром мысли, который будет наставлять в переосмыслении нового ориенталистского Я. Это иной способ сказать, что филологическая работа ориенталистики станет конструктивной средой, через которую homo modernus сможет приступить к проекту переобучения души и духа, вырабатывая в этом процессе новую этическую технологию себя, которая послужит образцом, примером для подражания для остального общества ориенталиста. По сути, это означает смену функции: данная операция больше не будет касаться Востока, не будет направлена на его понимание, "чтобы мы могли с ним справляться"; она будет представлять собой этически самоцентрированный процесс того, что Фуко называл "заботой о себе", — восстановление того, что "померкло". У ориенталистики и ориенталиста нет иной причины для существования, кроме как для выполнения этой цели.
Собственно, "эвристический историзм" Халляк и вводит как принципиально новый методологический ход, который
«по существу представляет упражнение в этическом самоконструировании, технологию этизации себя» и
«единственную телеологию, оправданную этически». Любопытно и немаловажно, что подобная переадресация исследования касается не только ответов, но и самих вопросов (поскольку модерная историография, как правило, не ставит под сомнение этическую легитимность поставленных вопросов и выбранных тем).
Видится, впрочем, не вполне корректным, что Халляк пишет об актуальности такого подхода именно для западной Академии и западного ориенталиста — вполне сознательно ограниченная адресация, требующая, на мой взгляд, структурного расширения ввиду, во-первых, институциональных и эпистемологических рамок самой "Академии", не ограниченных "Западом", и, во-вторых, природы рассматриваемого феномена. Несмотря на то, что эпистемологические корни ориентализма действительно лежат скорее в т.н.
западной мысли*, это явление, как уже
было упомянуто, принципиально невозможно свести ни к "европеизму", ни даже к принятию европейского повествования, поскольку ориенталистский дискурс стал неотъемлемой частью глобального модерна, будучи глубоко интернализированным незападными акторами — и как стратегия выстраивания альтернативной незападной модели социальности, и как банальная защита от западного подавления. Предложение Халляка оказывается если не универсальным, то значительно шире заявленной адресации (возможно, даже последовательнее самого автора).
Упомянутая статья:
Taj N.H. On Rooting Religious Studies: The Metaphysical Proposal of René Guénon // The Philosophical Forum. 2023. Vol. 54 (3). P. 3-26.*следует, очевидно, задаваться вопросом, возможен ли разговор о "западном знании" в полном смысле, поскольку сама реификация "Запада" как автономной сущности рушится при первом же обращении к его генеалогии. Будучи конструируемым через перманентный интеллектуальный обмен с агентами, лишь
post factum определяемыми как "незападные", его претензии на эпистемическую суверенность и полную независимость остаются весьма зыбкими.
