Empires will die

Наткнулась недавно на тикток (ссылку дать не могу — уже потеряла его), где чувак рассказывает, что карьера как концепт появилась в начале 20 века вместе с индустриальной революцией (можно, конечно, поспорить, учитывая бесконечные иерархии, существовавшие в церкви, армии и госслужбе, но и он скорее говорит про массовость этой идеи). Карьера должна была вытащить человека из болота (метафора не несёт негативного смысла) семьи, ручного труда (crafts), религии, где действие не было настолько направленным вперёд, к результату, а скорее было ежедневной рутиной.

Я не думала об этом в такой перспективе, хотя, конечно, миллион раз думала о “карьере” — и критически, в институциональном ключе — карьере в искусстве, культуре, некоммерческом секторе в целом, и своей “карьере” в частности.

Понятно, что особенно остро этот вопрос стал ощущаться после миграции, когда всем вокруг в целом плевать, что ты много знаешь, умеешь и вообще. Мне кажется, только переехав, я поняла, что значит “карьера” и что на это нужно работать, чтобы превратить своё CV из набора ничего не значащих строчек в считываемый в этом новом контексте опыт.

Прораб Алексей (по совместительству предприниматель, который был рад возможности бесплатно прийти на выступление Саши Долгополова в “Типографии” со своей девушкой — это не имеет отношения к тексту, но я до сих пор в восторге от этих пересечений), он как-то сказал, что со своими навыками управления я могла бы быть крутым менеджером в JP Morgan, но вместо этого я орала на строителей (очень стыдно за это), которые отпилили не тут трубу и лекционный зал “Типографии” затопило за полчаса до артист-тока Илоны Марти, и мы с Машкой елозили там тряпками.

Я не знаю, как вписать этот опыт в CV или в портфолио, как объяснить жюри, которые читают мои заявки, что это не менее важно, чем какие-нибудь (западные) дипломы или (модные) резеденции. Как им сказать, что это и было лучшее время моей “карьеры”?

Но чем больше я живу в этой Европе, в Германии в частности, тем чётче я понимаю, что 1) карьерные амбиции во мне были, и было желание добиться чего-то, сделать так, чтобы твоё имя о чём-то говорило людям, которых ты уважаешь; 2) я отчётливо осознала присутствие этих амбиций только тогда, когда смутно начала понимать, что для счастливой жизни они, в целом, мне не нужны. Столкновение с реальностью, в которой ты никто (практически любое взаимодействие с ausländerberhörde кричит об этом), заставляет тебя сначала понять и признать, что вообще-то эти амбиции у тебя есть, потом — отпустить их. Я сейчас где-то в начале этой стадии, и это даётся не так просто, но чем больше я смотрю вокруг, тем больше понимаю, что стремление эти амбиции реализовать, сам процесс их реализации вряд ли принесут мне радость.

Этот тикток попал в какую-то точку — я хотела бы, чтобы моя работа существовалва не в контексте “карьеры”, а в контексте “болота”, ситуации ручного труда, где ты как бы оттачиваешь своё мастерство, но не чтобы добиться возможности работать в большой институции с большими бюджетами, а чтобы делиться секретиками, чтобы создавать что-то альтеративное этим большим институциям (свои институции?), создавать моменты соприсутствия, совместной работы, совместных открытий. Но чтобы работать таким образом, тебе нужны деньги, а чтобы получить на это деньги — тебе нужна конвенциональная карьера, состояющая из кубиков нужного образования, нетворкинга и названий институций, которые что-то говорят другим (говорят, кстати, в большей степени не что-то хорошее, за что их хочется любить, а просто говорят).

Как разрешить эту дилемму, я пока не знаю, и, наверно, поэтому тянусь к ручному труду — растить огородик на балконе, вязать, засолить огурцы, сделать варенье из яблок, собранных с яблони на дороге, экспериментировать с натуральной покраской дырявых футблок… Нельзя сказать, что всё это даётся без раздражений и расстройств от ошибок и результатов, но приносит, кажется, даже больше радости, чем одобренная заявка.

Cамой сложно поверить, но моим любимым музеем и вообще культурной институцией в Кёльне стал Rautenstrauch Joest — гигантский этнографический музей. Приходя туда, я почему-то чувствовала себя как-то по-домашнему. Наверно, потому что в этом пространстве было место для каких-то странных, экспериментальных вещей и для сообществ — студенческих выставок, концерта черкесского ансамбля в день геноцида или ярмарки фотокниг.

В музее также была программа, в рамках которой местных (и не только) художниц с миграционным бэкграундом приглашали поработать с коллекцией музея — и, как правило, они говорили о себе и о колониальном прошлом Германии. Так, например, я узнала, что у Германии были колонии в Китае.

Ещё там была очень трогательная выставка, для которой мастерицы из разных районов Ирана сделали ковры о своих историях и мечтах. Она была сделана с таким уважением к их труду, к любви, которую они вкладывают в свои работу. Это создавало ощущение одновременно достоинства, интереса и сопореживания — редко такое встретишь, когда в центре — женщина из авторитарной страны.

Rautenstrauch Joest, кажется, стал первым немецким музеем, который поддержал возвращение Бенинских бронз. Приуроченная к этому событию экспозиция говорит о необходимости и сложности репатриации.

Сделал выставку с названием “Будущее — коренное”.

Когда пишешь всё это в этом канале, это кажется какой-то крупицей, само собой разумеющимся, удивительно недостаточным сейчас.

Но это государственный музей и, кажется, даже эти крупицы скоро станут невозможным.

Директорке музея, Nanette Snoep, не продлили контракт. Официально — из-за конфликта с работниками (которые, насколько я знаю, всячески препятсвовали проникновению приглашённых художниц в хранение), неофициально — из-за её «постколониальной» работы.

Предыдущий директор музея критикует её за “идеологизацию” работы и за то, что вместо академичекой работы, она занимается реституцией.

В этой же статье приводятся слова одного кёльнского коллекционера (зачем они вообще спросили коллекционера — я хз), что он не даст ни одной своей работы на выставки музея, потому что директорка занимается «анти-колониальной, анти-расистской, анти-какой» работой. И все эти слова — в негативном ключе.