Гестия почувствовала, как ледяной пот проступил на спине. Она знала, о чем он говорит. Легилименты. Круциатус. Способы заставить говорить даже мертвых. И в этом мире, где война уже стояла на пороге, быть чьей-то слабостью было смертельным приговором.
— значит, ты просто уйдешь? — спросила она, и ненавистные слезы обожгли веки. Она запретила себе плакать перед ним. Кэрроу не плачут, но Гестия была всего лишь девушкой, которая полюбила парня, обреченного на тьму. — ты исчезнешь из моей жизни, чтобы я была в безопасности? Это так по-Ноттовски, сбежать во имя благородства.
Теодор усмехнулся. Он шагнул к ней так резко, что Кэрроу инстинктивно вжалась в колонну. Он навис над ней и впервые за все время их знакомства его лицо было так близко, что она видела отражение зеленого огня в его зрачках.
— слушай меня, Гестия, — сказал он почти шепотом. — я не трус. Я расчетливый сукин сын, который выбрал меньшее из зол. Если я останусь, я приведу их к тебе. Если я уйду, ты будешь жить. Ты будешь ненавидеть меня, ты будешь плевать в мою сторону при встречах, ты выйдешь замуж за какого-нибудь пуффендуйского дурака с добрым сердцем, но ты будешь жить. Это единственное, что я могу тебе дать.
Она смотрела в его глаза и видела там море. То самое штормовое море, которое снилось ей каждую ночь с тех пор, как она впервые увидела его на первом курсе. И в этом море она тонула. От понимания, что Теодор прав. Цена оказалась слишком высокой даже для её замка из песка.
— я не выйду за пуффендуйца, — сказала она и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. Слезы всё же потекли, но она не вытирала их. Пусть видит. Пусть запомнит. — я буду ненавидеть тебя всю жизнь.
Теодор медленно поднял руку и коснулся её щеки, стирая мокрую дорожку большим пальцем. Его прикосновение было ледяным, как воды озера, в котором отражался замок. Но внутри этого холода горел огонь, такой жаркий, что Гестия почти обожглась.
— хорошо, змейка — сказал он. — ненавидь. Ненавидь меня так сильно, чтобы моё имя выжигало тебе сердце каждый раз, когда ты услышишь его в новостях о войне. Ненавидь, чтобы не скучать. Ненавидь..
И тогда Нотт сделал то, чего они оба так боялись и так хотели все эти годы. Он поцеловал её. Не нежно. Не трепетно. Он поцеловал её так, как целуют перед расставанием на войне. Жадно, отчаянно, словно пытался выпить её дыхание, чтобы сохранить внутри себя навсегда. Её губы были солеными от слез, его — горькими от невозможности. В этом поцелуе была вся их несказанная любовь, все ночи на Астрономической башне, все украденные взгляды, все книги, которые они читали друг другу шепотом в библиотеке.
А потом он отстранился.
И в его глазах не осталось ничего. Только холод. Та самая броня, которую он надел, чтобы уйти. Он развернулся, поправил мантию, и направился к выходу из гостиной, не оборачиваясь. Его шаги эхом разносились по пустому подземелью и каждый удар каблуков о камень был гвоздем, забивавшим крышку её шкатулки с драгоценностями.
Гестия сползла по колонне вниз, обхватив колени руками.