Они не говорили о любви.
Это стало их негласным законом, их самой изощренной и самоубийственной игрой. Гестия, глядя на Теодора через длинный стол в Большом зале, видела не наследника древнего рода, обреченного на тьму, а мальчика, который все время поправлял волосы. Она знала: если назвать это чувство вслух, если произнести заветное слово в стенах Хогвартса, где каждое дыхание записывается в память, то Мальчик-Который-Выжил или Тот-Чье-Имя-Нельзя-Называть, услышат. Услышат и раздавят.
Поэтому Гестия изобрела свою утопию.
Она жила в «сейчас». В том, как Теодор, проходя мимо, чуть задерживал дыхание, когда их плечи почти соприкасались в узком коридоре. В том, как он протягивал ей пергамент на Зельеварении и его пальцы на долю секунды дольше положенного задерживались на её ладони. Она коллекционировала эти мгновения, как драгоценные камни и прятала их в шкатулку своего сердца, не веря, что когда-нибудь придется открыть крышку. Гестия убеждала себя, что вечность состоит из миллиона таких «сейчас», и если не смотреть на горизонт, то горизонт не наступит.
— ты строишь замки из песка, Гестия.
Его голос, низкий и ровный, прозвучал в пустой гостиной Слизерина, когда в камине догорали последние угли, отбрасывая на его лицо пляшущие тени. Зеленый свет от воды за толстыми стеклами окон делал его глаза похожими на штормовое море. Теодор не смотрел на неё. Он смотрел в огонь, словно искал там ответ на вопрос, который не решался задать.
Гестия замерла. Она знала этот тон. Это был тон человека, который уже принял решение и теперь только ищет мужества, чтобы произнести его вслух. Она подошла ближе, остановившись в шаге от него, чувствуя исходящий от его мантии запах старого пергамента, дыма и чего-то горького, почти полынного.
— это песок, Теодор, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — но он держится. Пока есть тишина, пока мы не называем вещи своими именами, магия работает. Мы можем быть здесь. Всегда.
Она почти поверила в это. Она — Гестия Кэрроу, дочь тех, кто не выберет тёмную сторону, но в этот момент она была просто девочкой, которая изо всех сил цеплялась за иллюзию, потому что реальность была невыносима. Она строила свой замок из песка на берегу океана, зная, что прилив неизбежен, но надеясь, что сегодняшняя волна будет чуть слабее, чем вчерашняя.
Но Теодор всегда был реалистом. Слишком умным, слишком проницательным для их общего возраста. Он вырос в доме, где каждое слово могло стать доносом. Он знал цену обещаниям, потому что сам никогда их не давал. Кроме одного. Однажды, он поклялся себе, что не позволит ей утонуть в той грязи, в которую его род погружался с каждым днем все глубже.
— прилив уже начался, — произнес он, наконец поворачивая голову и встречая её взгляд. В его серых глазах не было жестокости. Была усталость, которая не свойственна семнадцатилетним. Была такая глубокая, выжженная нежность, что у Гестии перехватило дыхание. — ты слышишь, как шумят волны? Отец прислал сову. Через неделю мне нужно будет дать клятву.
В комнате повисла та самая тяжелая тишина, которую Гестия так боялась. Но теперь она была не её союзником. Теперь она душила её, наполняя уши звоном, а грудь свинцом. Её замок из песка дрогнул. Первая трещина пошла по стене, которую она возводила так старательно.
— я не просила тебя клясться мне, — прошептала она, делая шаг назад. — Я просила тебя молчать. Ты не можешь молчать?