Ментальные репрезентации — теоретические объекты классических когнитивных наук, базовые единицы обработки, передачи, трансформации и хранения информации в уме. Они несут семантическое содержание — отсылают к внешнему миру. Именно их семантика вызывает больше всего вопросов у философов и психологов.

1) Некоторые философы делают на ней большую ставку. Например, Тайлер Бердж, опираясь на науки о зрении, утверждает, что в восприятии есть базовый и независимый уровень перцептивных репрезентаций (Burge 2010, 2022); отсюда он выводит укорененность лингвистической интенциональности и референции в более фундаментальной перцептивной интенциональности. Проект нашел симпатизантов от позднего Хилари Патнэма до Неда Блока.

2) Другие относятся к семантике сдержаннее. К примеру, Фрэнкис Эган в книге Deflating Mental Representation (2025) считает, что приписывание репрезентациям содержания, отсылающего к миру, — прагматически мотивированный ход, нужный для моделирования ненаблюдаемых процессов и состояний; сами репрезентации не имеют внутренних, четко определенных семантических свойств.

3) Есть и критики: радикальные энактивисты Эрик Майн и Дэниэл Хатто (2014) утверждают, что содержание постулируется без достаточных оснований, поэтому лучше отказаться от репрезентационалистского фреймворка в пользу динамических систем. По их мнению, само разделение на физические носители с содержанием и без оставляет объяснительный пробел.

Кто же прав? У меня нет ответа, но есть вопрос, который может приблизить к ответу: что служит моделью для теоретического конструирования содержания? Уилфрид Селларс задавал этот вопрос в отношении мыслей и ощущений: в EPM (1956) он писал, что моделью для повседневной концепции мыслей служат языковые выражения. В 1975 подобная идея легла в основу гипотезы языка мысли Джери Фодора: структура и машинерия репрезентаций действительно подобна языку; многие считают этот подход актуальным (Quilty-Dunn et al. 2023).

Обращаясь к низкоуровневые перцептивные репрезентации, что является моделью для их содержания? Описывая зрительные репрезентации, их сравнивают с эскизами (Marr 1982) и картами (Palmer 1999), но эти метафоры плохо переносятся за пределы зрения. Можно описывать первичное зрение как матрицу значений, а слух — как спектрограмму, однако на этих уровнях семантики еще нет. Матрица возбуждений сетчатки приобретает семантику по мере выделения геометрии, а спектрограмма — по мере группировки потоков и событий. Семантические характеристики возникают по мере обработки: в зрении выделяются контуры, ориентации поверхностей и глубина — подобно сознательному зрительному опыту; в слухе — потоки по гармоничности, тембрам, границам событий и пространственным признакам, позволяя выделять и отслеживать источники звука на фоне — подобно сознательному слуховому опыту.

Можно сказать, что всё это кодируется последовательностями нейронных спайков, но такой "код" — модель физической реализации информации, не содержания. Моё смелое предложение состоит в том, что моделью семантического содержания выступает не что иное, как содержание сознательного опыта соответствующей чувственной модальности. Модель, как и в случае Селлерса, здесь стоит понимать как руководящую метафору для теоретического конструкта.

Если я прав, то для трех установок возникают следствия. (1) Для сильного реализма встанет вопрос описания феноменального содержания. Бердж объяснял содержание сознательного восприятия через обработку на бессознательных уровнях. Но если семантика бессознательных этапов смоделирована по сознательным, их связь оказывается куда запутаннее с философской точки зрения. (2) Для прагматизма — вопрос о границах прагматической произвольности: если представления о содержании смоделированы на соответствующем сознательном опыте, они могут иметь куда менее случайный и инструментальный характер. (3) Для скептицизма в отношении содержания есть хорошая и плохая новость: хорошая — репрезентации проще считать пережитком обыденного взгляда; плохая — разрыв между обыденной и научной картиной оказывается намного более острым для теорий без репрезентаций.