Сижу в машине на парковке перед госпиталем, читаю 90-й псалом, перевожу дух и только потом иду в отделение. Так начинается моя каждая ночная смена в детской интенсивной терапии.

В PICU сейчас какой-то беспросветный марафон детской травмы. Пейджер пищит каждый час, и за последние три дня сразу двое сбитых велосипедистов в очень критическом состоянии, один насмерть... Смотришь на это, и внутри всё сжимается. Дайте мне диабетический кетоацидоз, астматический статус - я знаю, что делать, мне понятна эта логика. Но когда дело касается тяжелых травм мозга, мне банально страшно. Страшно растеряться, страшно, что знаний не хватит, сколько бы сертификатов PALS у тебя ни было за плечами.

А еще страшнее видеть родителей в коридоре. Их горе буквально физически ощущается в воздухе, и я не умею от этого закрываться. Люди, которые работают в реанимации годами, сделаны из какого-то другого сплава. Я - нет.

Самое паршивое чувство накатывает потом, когда садишься на свой велосипед. Едешь по дороге со скоростью за 30 км/ч, помнишь эти переломанные кости и отеки мозга в отделении и понимаешь, насколько ты уязвим. Ты можешь доверять себе и контролировать байк на все сто, но ты вообще не властен над тем, кто сейчас сидит за рулем приближающейся машины.

На 3–4 курсе универа я всерьез грезила анестезиологией и реанимацией. Потом была работа медсестрой в отделении трансплантации костного мозга, критические ситуации, когда несешь ребенка на руках в операционную, смерти пациентов и дни оцепенения после. Был студенческий кружок кардиохирургии. Жизнь долго и упорно намекала мне, что героизм через переламывание себя - не мой путь.

И я рада, что этот блок ночей заканчивается. Это нужный опыт, но не моя жизнь. Хочется просто выдохнуть, доехать до дома и помнить, что чувствовать страх и признавать свой предел - это нормально.