Если это не бросалось в глаза в трагическом оцепенении того февраля, теперь, когда все (кто выжил) так или иначе пришли в себя, он воспринимается скорее как досадная помеха, недоразумение на историческом пути страны и народа. Да, разумеется, после него будет сложно, возможно, страшно — но в любом случае это будет жизнь, а не то, к чему привел он, и логично, что все надежды, все возможные исторические шансы привязаны сегодня только к его исчезновению, к избавлению России от него. Люди вокруг него, и его подданные, и солдаты на войне, и обыватели в тылу, и новые тихие, и активно лояльные, и сидящие в тюрьмах, и эмигрировавшие — все смотрят на него примерно одинаково: сейчас он есть, и значит, все остановлено, законсервировано, уперлось в тупик, как в фундаменты Малой Токмачки, а не станет его — и начнется движение, единственным препятствием для которого остался он, маленький, злой, при этом смешной, похожий на бабку, бормочущий какую-то чушь и не понимающий главного ни про себя, ни про страну, ни про историю.
Вся российская политика, вся история замкнулась теперь на ожидание его ухода. Единственное, за что ему можно будет быть благодарным — своей несменяемостью и безальтернативностью он обеспечил всем современникам, которые переживут его, возможность уверенно валить на него вообще все, в том числе и то, что от него не зависело. Все исторические дефекты российского государства в его постсоветском и не только постсоветском изводе, все гадости, включая те, творцом которых не был персонально он, вообще все, в чем можно упрекнуть кого-нибудь в сегодняшней России — все это естественным образом будет списано на его персональную вину.
@ejdailyru