А теперь немного политической нейробиологии. Почему постоянное нагнетание страха объективно выгодно консервативной антилиберальной коалиции?
В 2011 году Kanai и соавторы обнаружили корреляцию между более консервативными политическими взглядами и большим объемом серого вещества правой амигдалы. В 2024 году эту связь проверили на значительно большей пререгистрированной выборке из 928 человек. Связь с консерватизмом воспроизвелась, хотя размер эффекта оказался небольшим.
Есть и функциональные данные. В исследованиях принятия решений при риске более консервативные участники демонстрировали особенности активации амигдалы и других структур, участвующих в обработке страха.
При этом амигдала не является просто «центром страха». Она участвует в оценке угрозы, неопределенности, эмоционально значимых стимулов и обучении на опасности. Поэтому корректнее говорить о статистической связи между чувствительностью к угрозе, потребностью в безопасности и частью консервативных установок.
И здесь начинается политика.
Исследования показывают, что усиление субъективного ощущения угрозы способно сдвигать установки в сторону большей потребности в порядке, контроле, стабильности, жестких правилах и сильной власти. Именно эти установки являются ядром не «правой», а прежде всего консервативной и антилиберальной политической модели.
Особенно интересны данные из Израиля. Исследования реального голосования показывали, что непосредственная террористическая или ракетная угроза могла увеличивать поддержку партий, строивших кампанию вокруг безопасности и жесткого ответа.
Поэтому постоянная жизнь общества в режиме «нас окружают враги», «все рушится», «завтра катастрофа», «только сильная власть спасет» имеет вполне предсказуемый психологический эффект.
Человек начинает оценивать власть не по качеству институтов, свободе прессы, независимости суда, коррупции или эффективности государственного управления. Главным вопросом становится безопасность.
А когда главным политическим вопросом становится безопасность, преимущество получает тот, кто обещает порядок, силу, контроль и подчинение институтов единому центру принятия решений.
Корона дала для этого почти идеальную психологическую среду. Страх болезни, ежедневные чрезвычайные сообщения, прогнозы массовой смертности, ограничения, ощущение неизвестности и постоянная мобилизационная риторика перевели общество из обычного политического режима в режим постоянной угрозы.
После короны менялись сами угрозы, но политическая грамматика оставалась удивительно похожей. Опасность. Чрезвычайная ситуация. Враги. Предатели. Немедленная необходимость сплотиться. Сейчас не время спорить о правилах и институтах.
Именно поэтому искусственное усиление страха, потенциально является очень эффективной технологией продвижения не правой политики, а консервативной антилиберальной модели.
Не потому, что можно «перепрограммировать амигдалу».
А потому, что испуганный человек в среднем сильнее ценит безопасность, контроль, предсказуемость и сильную власть и меньше расположен экспериментировать, терпеть неопределенность и защищать абстрактные либеральные и демократические институты.
Можно спорить, какие угрозы были реальными, какие преувеличенными и насколько сознательно использовался этот механизм.
Но сам принцип хорошо известен полит-технологам: если вы хотите ослабить либеральный и демократический запрос общества, один из самых эффективных способов сделать это — заставить общество постоянно жить в страхе.