18.III. Воскресенье

Чухрай, между прочим, сказал: Твардовский в гораздо большей степени представляет здесь советскую лит<ерату>ру, чем я советскую кинематографию. И далее, отвечая на упрек Пазолини в недостаточной трагичности мотивов нашего искусства, говорил обо мне.

Часов в 12 ночи шли к такси из траттории, где ели жирную козу и всякие ракушки (не я), вдруг в узкой безлюдной улочке — женщина со скрипкой заговорила по-русски, услышав нашу речь, — это было так неожиданно, что я не вдруг и удивился, — как так и надо. Заговорила странно, с какой-то робкой и печальной поспешностью. <...>

Бр<ейтбур>д знал ее по прежним приездам — тихая сумасшедшая, родом из Донбасса, завезена сюда итальянцем в 43 г. , бросившим ее потом или умершим.

Пока она была молода, жила уличным заработком, теперь ей за 40, подкрашена, но так стара и бедна, что уже тот заработок отошел. В какой-то она здесь конуре ночует одна среди огромного чужого города, какие сны - видит?

19.III.

Спрос на Евтушенку, Вознесенского, Казакова (интервью, портрет на страницу), Аксенова определяется исключительно характером нашей критики этих авторов — браним, пугаемся, видим тут бог весть какую опасность — дай-подай. Вышел том Евтушенко, Вознесенского сватает Фортинелли, предлагает аванс. При полном незнании тех либо тех берут, конечно, по признаку нашего к ним отношения. Тв<ардовский> — трижды лауреат Сталинской премии, теперь Ленинской, его хвалит и печатает «Правда» — дело ясное.

Я приглашен за круглый стол как «прогрессистский» редактор, как автор речи на 22 съезде — отнюдь не как автор «Тёркина» либо «Далей». Правда, Страда же говорит, что Евтушенко, изданный на итальянском, вызывает недоумение и разочарование — там ничего этакого не находят.

Так же было и с «Живаго», когда после таких раскатов громовой славы буржуазная печать стала признавать, что роман с художественной стороны не так силен, хотя и хорошо, что он против советской власти.

21.III.

Препротивное выступление Вознесенского “под девочек”, с жалкими приемчиками остроумия, чтением стихов (“Гойя”, откл[оненных] мною в “Н[овом] М[ире]”) как образца “трагической лирики”, с ответом на вопрос журналистов, как он относится к социализму и коммунизму – передо мной, мол, такого вопроса нет, с “хохмой” насчет того, что при коммунизме бездарных будут сажать, как за мелкое хулиганство, с утверждением, что есть два “поколения” – людей талантливых и… консерваторов; с панегириком Ахмадулиной, точно бы речь шла о Байроне и т.п.

Было так противно и невыгодно выступать, что я сослался на горло, правда весьма плохое и сегодня.
<...>
Если меня занимали какие-либо литературные темы, так это “Т[еркин] на т[ом] св[ете]” и Солженицын с его Иваном Денисычем. Некрасов: я как бы не чувствую себя вправе писать после этого.