(...) Другой синоним свободы — это жизнь. Жизнь в смысле принципа жизни. Живое. Живое ведь отличается от мёртвого тем, что живое всегда может быть иным, а мёртвое уже не может быть иным. Так вот, в ХХ веке на некоторых довольно больших пространствах жизнь и свобода были подвергнуты систематическому отрицанию. А если человек полон обострённого чувства сознания, или страсти сознания, в этом раструбе возможной или невозможной гармонии, то он повинуется одному критерию: чувствовать себя живым в том, что видишь, в том, что делаешь, потому что самое страшное наказание — вдруг почувствовать и осознать себя имитацией жизни, или марионеткой, которую кто‑то другой дёргает за нитки, ощутить себя зомби. Ведь у Кафки превращения и есть гибель живого внутри имитации его самого. Оно задыхается внутри самого же себя имитированного, имитация становится на место того, что она имитирует. Метафора овеществляется. Глаза родных тебя предают, потому что они образ тебя ставят на твоё место и ты должен соответствовать их образу. Это самая страшная вещь — рабство.

Переведите это из области интимных отношений в область культуры, и вы увидите, в какой степени советская культура построена на том, что твоё место, которое ты должен занять своим живым движением, всегда уже занято имитацией тебя самого, каким ты должен быть и свидетельство о чём ожидается от тебя. То есть ты должен дать знак знака, знак, подтверждающий знак тебя самого. И так во всём, начиная с микроструктуры, кончая более крупными явлениями, каждая частичка, ячейка, клеточка нашей жизни была этим пронизана и до сих пор пронизана.

Мераб Мамардашвили "Очерк современной европейской философии"

Сознание действительно на страсть похоже. Ещё мне понравилось определение жизни в смысле различения с мёртвым. Когда-то на лаборатории о смерти Веры Щёлкиной эта задача об определении разницы между ними привела меня в абсолютный восторг.

#философы