Ольга Берггольц
3 апреля 1942 года

<...> Получили письмо от отца, с какой-то станции Глазовой, от 28/III. Он пишет: «Родные мои, обратитесь к кому угодно (к Берии и т.д.), но освободите меня отсюда». Он едет с 17/III, их кормят один раз в день, да и то не каждый день. В их вагоне уже 6 человек умерло в пути, и еще несколько на очереди. Отец пишет: «Силы гаснут, страдаю животом...» Он заканчивает письмо: «Простите меня за всё худое...»

Боже мой! За что же мы бьёмся, за что погиб Коля, за что я хожу с пылающей раной в сердце? За систему, при которой чудесного человека, отличного военного врача, настоящего русского патриота вот так ни за что оскорбили, скомкали, обрекли на гибель, и с этим ничего нельзя было поделать?
А ведь «освободить» отца почти невозможно. Кто же будет заниматься спасением какого-то доктора? «Спасают народ!» К кому кинуться? Писать челобитные – я же знаю по опыту, что это просто волокита. Попробую поговорить завтра с Фадеевым, но разве этот вельможа сделает хоть что-либо реальное? Вот центр<альный> клуб НКВД просит устроить им вечер и выступить у них. М б, там удастся растрогать кого-нибудь из чинов и добиться до Берия или кого-нибудь в этом роде? Всё это бесполезно, я знаю, но буду пробовать. Если отец выживет, он доберётся до Красноярска, куда его направляют, – а м б, он уже погиб? Где искать его? Кто этим сейчас будет заниматься? О, подлость, подлость.

Хотела писать для радио, о Хамармере и стихи о себе для «Правды», – и после письма отца ничего не могу, – отрава заливает, со дна души поднялись все пузыри, все обиды. Чорт знает что, – преследуют и преследуют с самой юности – и меня, и друзей, и близких, да за что же, доколе же... Может быть, Коленька мой и впрямь счастливей меня?!.

#ольгаберггольц