—Видите ли, людские сердца способны охладеть. В отличие от плоти, сердце невозможно увидеть или потрогать, и ни Бог, ни Дьявол не в силах привязать чужое сердце в истинном значении этого слова. Чем больше эмоций подавлять, тем больше они разгораются. Такова людская природа, ты так не считаешь?
—Я считаю, что всё это — не больше, чем убеждение. Страшнее охладевшего сердца лишь неизвестность и ожидание. Всё в нашей жизни является выбором, что естественно.
—Ваш цинизм—всего лишь поза!
—Безыскуственность—так же поза, причем самая досадная, какую я знаю.
—Думаю, вы не правы, мистер Малфой, однако спорить не стану. Спорят лишь убогие умом. И мне жаль, что с ней всё вышло именно так.
—Я способен посочувствовать всему, кроме сострадания,—пожал плечами юнец. —Оно слишком уродливо, противно и утомительно. В современном сочувствии к боли есть нечто нездоровое. Сочувствовать надо красоте, ярким краскам, радостям жизни. Чем меньше говоришь о её язвах, тем лучше. Мир — ложь. Посмотрите под другим углом, под другой призмой. Быть может тогда сможете понять меня.
—Вам никогда не удавалось поменять свое расположение к миру? Возможно, вы сами и к вам бы относились по-доброму, мистер Малфой. Не слишком зацикливаться на себе тоже плохо. Но у вас наоборот: у вас перебор.
🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍🤍
Слова профессора ещё на средних курсах. Он так рьяно, до обожания любил говорить загадками. Точно так же, как и цитировать полюбившихся авторов, что в последующем я у него позаимствовал.
Все начинается, само собой разумеется, с детско-юношеских лет, когда ещё не настала стадия "принятия" себя и своих поступков. Голова свежа: ты без этих насущных проблем живёшь гораздо лучше, чем в студенческие годы; ты ещё не знаешь сущность общества, а некоторые не славятся высоким интеллектом или манерами. Совесть младенческая, и та же голова наполнена надеждами и новыми целями. Психика качнется, вот увидишь, друг мой отрок.
Переосмысление вышибло во мне сквозную дыру для сардонической усмешки и склада мышления на вещи, весьма значимые. В особенности, когда мои преподаватели третировали. Это позволяло смотреть на вещи глубже, стремится быть лучше, первее других. И я старался поспевать во всем. Стремление быть первым, стремление не разочаровывать ни отца, ни мать в конечном счете помогали добиваться своего любой ценой. Но «любая цена» возведенная в эквивалент тому, чем приходится пожертвовать, зачастую не окупается. В такие моменты все ощущается, как недостаток. Недостаток информации, недостаток литературных терминов у тебя в голове, недостаток времени. Начинаешь обращаться к людям с пиететом. Не особо задумываясь о чувствах и их самоощушении в этом мире, о сострадании в любом его проявлении. Всё отходит на второй план. Перестаешь ценить и замечать изюминки в других. Их сокральное чудо, что они носят каждый в своей индивидуальности.
Априори с этими знаниями не обходилось и без когнитивного диссонанса. Реальность парадоксально контрастировала с прошлым, вызывая всплывающую ошибку в подвешенном состоянии усталости и сосредоточении на одной лишь учебе, с поглощением и впитыванием всего, что вбросит тебе огромный, неизведанный мир.
Родители были озабочены лишь моим образованием.
"Помни, каких ты кровей, сы-нок. Помни, кто тебя породил и воспитал. Только благодаря нам ты вырос достойным человеком! Только благодаря нам!"
И я был бдагодарен им. Искренне благодарен, до тех пор, пока на меня не выливался шквал озлобленных речей и не поднималась тяжелая отцовская рука. Простить такие жесткости моего построенного детского мира, на тот момент я просто не мог. Детская психика была подорвана и ослаблена.
Тогда то я и понял, что меня воспринимали как механизм, помогавший достичь отличной репутации для семьи и рода Малфоев. Матушка замещала любовь отца.