#schizzo ; #soukoku
— Ты слишком сильно веришь в невозможное, — произносит Чуя, лениво рассматривая чужую пачку сигарет в своей руке. Кажется, эта марка давно въелась в голову и отпечаталась в памяти за единственным человек.
Так происходит со многими вещами, когда вы сближаетесь с людьми. Невозможно не запоминать что-то, что когда-то принадлежало другому. Дазай никогда и не курил, возможно, люди начинают это от тоски и грызущего чувство одиночества. Дазай не сознаётся в причине этого решения — Чуя мысленно может догадаться, что послужило этому, но вслух никогда не сознаешься.
— Мне кажется, это гибло, Дазай — Чуя проговаривает это так, словно довод был произнесëн самому себе. Но Дазай даже не спросил: «Почему?», поэтому объяснение и собственное мнение не стало долго ждать реакции. — Бессмысленно верить во что-то, тешить себя надеждой, а потом разочароваться, что этого никогда бы не произошло. Так что, нет, я бы не верил в невозможное — это глупая затея для мечтателей.
Накахара небрежно пожимает плечами. Осаму вспоминает, почему его сердце предательски ускоряло пульс, глядя на этого человека. Прямолинейность — это определённо та черта, которую Дазай ценил в Чуе, даже если от неё бывало тошно. Чуя не собирался никогда нежно гладить по голове за ошибки, скорее, строго выдвигал приговоры, давая выбор: либо так, либо больше никогда.
К сожалению, это «больше никогда» произошло быстрее, чем Дазай мог бы ожидать. Дазай пытался что-то сделать, но попытки сродни людьми не ценятся, нужен только результат, а не твой путь до этого результата. Нет результата — не существует должного уважения. До результата Осаму дойти не успел. Скользкое чувство вины проскальзывало в груди каждый раз, когда стоило подумать.
— Ты прав, наверное, — Дазай украдкой смотрит на него.
Молчание повисает между ними, как что-то липкое и незаполненное. В их отношениях всегда было что-то незаполненно.
— Ты всегда был слишком высокого мнения обо мне, — сквозь затаившуюся тишину прорезается голос Чуи. Дазай ему кивает.
— Пожалуй, так и есть, Чуя, — как-то разочарованно удаётся это произнести, будто Осаму жалеет об этом.
Возвышать человека в своих глазах из-за любви и честности — дело гиблое. Как бы не ценилась искренность, то стоило бы учиться видеть в лоб и дать отпор.
Чуя никогда не врал — Дазай хочет в это верить, потому что Чуя — человек слова, — но и Накахара не без грехов в этом плане. Дазай замечал, что между ними пропасть недосказанного.
Не о самих отношениях и проблемах, хотя, возможно, в этом тоже существовала доля правды. Проблема заключалась вот в чëм: Дазай был для Чуи на ладоне, а Чуя для Дазая бескрайним чёрным полотном, на котором только со временем могут оказаться цвета, но полная картина так и не выстроилась.
— Но именно это и погубило меня, — Осаму убирает руки в пальто, отводя взгляд вдаль перрона. Пусто. Люди давно разошлись, встречаясь с близкими, уезжая домой.
— Никто из нас не был хорошим, Дазай, — Накахара отдаёт ему пачку сигарет. — Но и плохих среди нас не было.
Осаму ему кивает. Это правда: люди никогда не могут быть белыми и пушистыми или полным воплощением зла. Страшно, когда твоя жизнь поделена только на чёрное и белое, но и от серых красок становилось не лучше. Наверное, лучше разочаровываться сразу. Или разворачиваться.
Верить в невозможное — глупая затея для мечтателей. Как жаль, что Осаму всегда был мечтателем: с самого детства, весь свой подростковый возраст и даже будучи взрослым и, вроде бы, зрелым человеком. Но зрелость не определяется возрастом.
Это Чуя дал понять еще несколько лет назад, в разгар какой-то ссоры. Дазай в тот момент для него был лишь инфантильным ребёнком, надеющийся на лучшее.
Дазай и не винит за эту прямолинейную грубость: так оно и было. Сознался Осаму только через время в момент встречи после долгого затишья.
Тяжёло быть с кем-то, когда даже с самим собой ты не можешь найти общий язык.
Как жаль, что весь разговор остался горечью на языке даже сквозь время. Как жаль, что недосказанностей стало больше, а они теперь оба повели себя как дети. Нет правых и нет виноватых. Хотя по-человечески, из-за гордости, из-за присущей боли и эмоциональсти — хотелось обвинять во всех бедах кого угодно, но не себя. Попытка избавиться от ответственности или не дать сердцу окончательно разломаться.
Правда со временем получается так, что вина, перешедшая на человека из-за своей боли — резко оказывается в твоей груди и теперь ты во всю мощь чувствуешь эту боль.
Некоторые раны прошлого не умеют затягиваться полностью.
Некоторые раны прошлого начинают напоминать о себе, когда видишь что-то, что принадлежало не тебе, но олицетворяло только одного человека, осевшего грузом в памяти. Лишним грузом, которое нельзя было так легко сбросить, как ненужный балласт.
Некоторые раны прошлого начинают напоминать о себе, когда кто-то произносит слово, которое почему-то стало отголоском уст одного человека, который когда-то это мог сказать.
Какие-то вкусы и запахи всегда будут в людской памяти ассоциироваться только с единственными в их жизни: будь то ушедшие или пришедшие.
Хорошо, что со временем это может исчезнуть.
Плохо, что оно может быть травмой, которая просто так: по твоему хотению и щелчку пальцев — не вытравить из головы.