Новая квартира пахла свежей шпаклёвкой, чужим счастьем и тревожным ожиданием того, что рано или поздно что-то пойдёт не так. Линч решил, что это «что-то» будет стена в коридоре. Потому что стены в гараже не красили, а здесь — можно. И он купил краску. Не ту, что планировал, потому что в магазине запутался в оттенках, а продавщица смотрела на него так, будто он пришёл покупать взрывчатку, а не матовую эмульсию.

Джон обнаружил его через час, когда запах свежей краски уже смешался с запахом тихого отчаяния. Линч сидел на полу посреди коридора, весь в каплях нежно-бирюзового, которое в его голове было «серо-голубым, как небо перед грозой», а на деле оказалось цветом больничных халатов и дешёвых пластиковых игрушек. В руке он сжимал валик, который почему-то был намотан на старую футболку Джона, и смотрел на стену с выражением человека, только что совершившего военное преступление.

— Это что? — голос Джона прозвучал из-за спины с той пугающей тишиной, которая обычно предшествует извержению вулкана.

— Я хотел сделать приятно, — Линч не обернулся, потому что если не видеть последствий, то их как будто и нет. — Это цвет... спокойствия.

— Это цвет моей сопли, когда я болею, — констатировал Джон. Он обошёл Линча, остановился перед стеной и долго, очень долго смотрел. На стене была ровно одна полоса, идеально выведенная, но совершенно не сочетающаяся ни с бежевыми обоями, ни с деревянной дверью, ни с понятием «хороший вкус» в принципе.

Линч ждал. Он ждал крика, ругани, того, что Джон вырвет у него валик и начнёт всё перекрашивать своей любимой серой, которая подходила ко всему, как сам Джон — ко всем ситуациям.

Но Джон вместо этого опустился на корточки, взял из ведра кисточку, макнул её в краску и, не говоря ни слова, провёл ровную линию ниже Линчевой. Получилось ровно на миллиметр шире, и это была уже не просто полоса, а целое заявление.

— Ты что делаешь? — Линч наконец повернул голову и уставился на него с искренним, детским изумлением.

— Стены крашу, — невозмутимо ответил Джон, макая кисть снова. — А ты что думал? Что я тебя одного с этим позором оставлю? Придётся теперь всю стену переделывать, раз начали.

Они красили молча, если не считать редких ворчаний Джона о том, что «валик надо было купить нормальный, а не это недоразумение», и «ты бы ещё розового купил, совсем бы повеселились». Линч не спорил, только иногда поправлял кисть в своей руке и старался, чтобы его движения повторяли джоновские, широкие и уверенные.

Когда стена была готова, они отошли к противоположной, чтобы оценить результат. Три часа работы, два из которых ушли на то, чтобы отмыть от краски кота, который сунул лапу в ведро, и полчаса — на поиски той самой футболки, которую Линч использовал вместо тряпки.

— Ну и? — спросил Линч, пряча руки в карманы.

Джон прищурился, склонил голову набок, потом на другой. Стена сияла ровным, немного дурацким бирюзовым, который в тусклом свете коридора вдруг стал казаться не больничным, а… морским. Как вода в южном городе, где они никогда не были. Как что-то далёкое и почти красивое.

— Нормально, — наконец вынес вердикт Джон. — Не стыдно будет гостей звать. Если бы они у нас были.

Линч не смог сдержать улыбку, которая выглядела на его лице так же непривычно, как новая стена в их новой жизни. Он подумал, что, наверное, именно так и выглядит дом. Не тогда, когда всё идеально, а когда можно испортить стену, а тебе помогут исправить. Или не исправлять, а просто быть рядом, пока ты учишься.

— Слушай, — вдруг сказал Джон, не глядя на него. — А эта твоя краска… Она как называется-то?

Линч посмотрел на банку. На этикетке было написано: «Бирюзовый сон».

— Аквамарин, — соврал он, пряча банку за спину.

Джон хмыкнул, но ничего не сказал. Он только рукой, всё ещё мокрой от краски, потрепал Линча по волосам, оставив на них яркое, синее пятно. Потом развернулся и ушёл на кухню, бросив через плечо:

— Чай будешь? А то от твоей краски голова болит.