Медведев не случайно апеллирует к первым годам советской власти. За последние 5–6 лет российская власть последовательно воспроизвела управленческую матрицу раннего большевизма, основанную на отрицании базовых правовых институтов ради сиюминутной политической целесообразности.

И ярче всего эта преемственность проявилась в отношении к частной собственности. Нынешняя практика внешнего управления иностранными активами и развернувшаяся в последние годы волна экспроприации частной собственности удивительно близки к подходам, закреплённым декретами 1918 года. Тогда под лозунгами революционной необходимости законных владельцев по беспределу лишали активов, сегодня же для этого используют послушных судей, под разговоры о «стратегической безопасности» разрушая институт священности частного капитала, а вместе с ним и остатки репутации страны как предсказуемой и безопасной для бизнеса юрисдикции.

Вскоре та же логика распространилась и на денежные отношения - государство стало определять, какую часть валюты бизнес обязан продать, куда можно переводить средства и в каком объёме ими вообще можно распоряжаться. Введённые валютные ограничения, блокировка счетов нерезидентов и принудительная продажа экспортной выручки воспроизводят логику декрета о национализации банков декабря 1917 года. Бизнес лишился финансового суверенитета, а граждане столкнулись с заморозкой валютных сбережений, что отрезало экономику от глобальных рынков и превратило её в автаркию.

Наконец, та же логика добралась и до промышленности. Закон о специальных мерах в экономике фактически вернул государству право в ручном режиме распоряжаться производственными мощностями и трудом работников - предприятиям запретили отказываться от военных контрактов, а обычные нормы рабочего времени стало возможно отодвигать ради выполнения госзаказа. В этом уже довольно отчётливо просматривается логика военного коммунизма, при которой государство всё глубже вмешивалось в работу предприятий и подчиняло производство текущим военным задачам.

И если собрать все эти решения вместе, картина получается довольно ясная - под вывеской традиционализма в России сложилась вполне узнаваемая необольшевистская модель. На практике это означает простую вещь - неприкосновенность денег и собственности в таком государстве весьма условна и сохраняется лишь до тех пор, пока правящей верхушке не потребуется заткнуть ими очередную дыру.