Некоторые вещи порой просто недосягаемы. Как звезды в небе, до них дотянуться можно лишь во снах, выстроив в небо вавилонскую шаткую башню, что будет дрожать под тобой, пока ты шагаешь наверх. Расстояние — не единственная преграда, когда существует куда более жестокое время. Время обуздать невозможно, это известно каждому, и ему тоже.

Он привык откладывать на потом. Бог знает, сколько он уже успел потерять, упав в пучину отчаяния. Он не мог шагнуть ни влево, ни в право, запертый в обстоятельствах и сотнях взглядов. Дышит он только тем, что обещает себе чуть больше времени на воздухе каждый новый раз, как делает вдох. Ничего, сейчас он доживет неделю, и тогда точно сделает, что надо. Ничего, он доживет другую, и вот тогда наверняка. Вот еще чутка протянет, и сто процентов переменит все в своей жизни.

Не может он полагаться на мановение вдохновения. Нельзя надеяться, что резкое желание исправить жизнь придет не только ночью и останется хоть на чуть-чуть еще. Его главная слабость — неумение жить сейчас, главный враг — время.

Не так долго он пробыл в стагнации, на самом-то деле. Скорее, у него просто украли это время. Не он хотел этого, не он решил. Просто так сложилось, обстоятельства вынудили, и его привычка жить по чужой указке свалила его в кювет. Говоря начистоту, он сам был во всем виноват. Он не дал себе цели в жизни иной, кроме как глупой мечты, и стоило ей ускользнуть из рук, так он рассыпался, как карточный дом.

Не он потерял время, у него его просто забрали. Другие люди случайно, намеренно сделали так, что он не смог среагировать — теперь в вечной скорби по пропавшему моменту он застрял на еще дольше. Он не жил, не живет сейчас. Он чувствует себя камнем, который ничто не берет. В плохом смысле.

Если камень что-то берет, значит камень, к примеру, мрамор, можно превратить в прекрасную вещь.

Он недвижим.

У него украли время. Он даже не понял, когда и кто. Лишь в какой-то день открыл глаза и осознал, что сам не заметил, как год прошел. И не в старческой манере.

Черт, ему всего двадцать лет. Это четверть жизни, грубо говоря. Ну, треть, если в худшем случае. Ему двадцать, и он сам не может сказать, сколько времени у него похитили. На первый взгляд, он помнит все. Что-то из детства, что-то из юности. Вот он, весь на ладони, счастливый, но ничего не помнящий. Где же тот момент, с которого он пошел жить в аренду?

Он не может перестать чувствовать себя плохо. Он не понимает, почему люди занимаются пагубными вещами не всерьез. Если ты сел пить, так пей, пока не отключатся мозги. Пить так, чтоб просто пропустить стаканчик, — сплошной перевод денег без результата. Забавно, а с каких это пор его стал интересовать результат?

Где же его результат? Он обещал себе, что с утра начнёт жить нормально.

Он не начинает.

Ему все покоя не дает хищение его времени. Будто бы у него не просто утащили из-под носа что-то мелкое, а буквально отрезали часть головы. Будто бы мозг сузился, а все свободное место заполонил дым. Он ведь даже не балуется табаком. Но дыма там больше, чем копоти на легких курильщика, и он давно воспринимает себя будто смотрит из-за спины. С ним что-то не так, но он не может тыкнуть пальцем.

Время утащили прямо изнутри. Будто бы в теле теперь не хватало какой пластинки посередине грудины. Соединить точки все никак не удавалось. Нет, правда, что-то сломалось, и он не предал этому значения. Как давно это было? До того самого момента, или с него началось? Ему хочется выпить, но ему нельзя, за ним следят, он не может никому из них доверять.

Тяжело. И безумно одиноко. Он сильно устает, иногда что-то щелкает в его голове, и тогда течение уносит его в отрыв, где он решается на маленькие шалости, как попробовать новое или подурачиться сам с собой. Но после он возвращается в самого себя, и ему нехорошо. Снова похитили, теперь уже память.

Как его мозги разлагаются — все, что ощутимо. Тело будто и не его вовсе, он чувствует его нависшей за спиной тенью. Если бы можно было отследить или объяснить кому-то, что с ним не так, он бы разрыдался от счастья, ибо он больше не может терпеть.