Знаменитая горящая надпись на стене, если здесь действительно есть отсылка к "мене, текел, упарсин", по логике вещей влечёт за собой, скорее, также библейский смысл: "предам вас в руки ваших врагов".

В-третьих, Харон упоминает ад и его котлы, и те, кто "не спит в некрополе", гораздо больше похожи на настоящих христианских грешников, чем на меланхоличные печальные тени из римской мифологии и поэзии, которых перевозит, каждого в свой черед, Харон - равные друг другу по своей посмертной участи. Там ведь всех без разбора забирает Аид.
И наконец, в-четвертых. То, как изображены драмы людей, их вина, их недовольство собой, их отношение к "своим" и к врагам, вообще всё безнадежное и постылое в жизни и мире. Довольных и счастливых тут нет ни одного - только тот, кто в своем сне про  рай-Альбион, а это все же не в счёт, наверное.

Например, про Августа много чего говорится горького и даже страшного - но нет ни "адвокатского" тона и мыслительных ходов ("всё правильно делал, а куда деваться, иначе было нельзя, жизнь такая"), ни "прокурорского" (сатрап, деспот, детоубийца, верит в дурацкие, давно устаревшие миражи, губит людей). И благодаря этому цикл очень благодарно читается. Нет здесь никаких привычных и надоевших до смерти крикливых, азартных, инфантильных пошлостей - и вот это отрадно в первую очередь. Здесь никто не делает вид, что старинные драмы жизни можно быстро и прогрессивно решить, надёжно рассудив, кто тут прав, а кто виноват. Каждое действующее лицо здесь находит их источник не столько в немилости богов, и не столько  в преступлениях или обидах от других людей, будь они хоть императоры, хоть обычные ближние - сколько в себе. О каждом сказано так, будто это собрат, а не обвиняемый на суде истории. Неслучайно в одном из стихотворений цикла встречается очень характерное, в этой связи, слово:

я понял наконец Октавиана,
я чувствую отчаянье его
и слабость, и блуждающие боли.
Из той весны, последней для него
приходит запах розовых магнолий.

Всё, что изображено в этом цикле, "работает" на его главную, но лишь иногда явно проговариваемую тему - поэта и поэзии. В этом цикле главное - что он по своим темам и задачам не история, не политология или политика, не биография и не актуальная  публицистика - а именно и только поэзия. Это такой мир, где в глазах поэта совершенно равными  правами обладают "грозные вопросы морали", судьбы мира, драмы людей - и "прекрасные цветы", и "кентавры с изумрудными глазами", и то, что "под ногами черный лёд хрустит", и про монументы, вещь идейную и солидную, тут вдруг будет сказано - "стоящие, как сны, на перекрестках". Если бы не эти "незначительные", казалось бы, подробности, если бы "идеи-проблемы" этого цикла не выговаривались языком поэзии, прочно переплавленные с такими вот подробностями своего выговаривания - сами по себе эти идеи лишились бы своей жизненной силы и ощущения подлинности. Они обеспечены жизнью, они - содержание человеческой души, а не собрание абстрактных "общественных" премудростей.

бритты, живущие местью и горем...

там, знаешь, самый сладкий виноград
могучие отяжеляет лозы...

Империя была всего лишь сном,
а мы – лишь сна волшебного рабами...

сухих и легких боевых коней...

их славные и хищные черты...

Некоторые образы, правда, не совсем понятны, хотя и в этом случае чем-то смутно впечатляют, надо признать. Например, мне бы не помешала помощь, чтобы понять, что это там за "бабочка в два человечьих роста" из 11 стихотворения.

Благодаря подсказке самого автора - о том, что Харон в 12 стихотворении обращается не кому бы то ни было, а именно к поэту, стала очевидной (на мой взгляд), одна аллюзия в самом его начале:

И камень, и торжественный металл,
стоящие, как сны, на перекрестках,
расплавил страшный времени накал...

Это ведь отсылка, "от противного", к тому самому, первому в истории поэзии, "памятнику"?

Гораций, "К Мнемозине":

Создан памятник мной. Он вековечнее
Меди, и пирамид выше он царственных.
Не разрушит его дождь разъедающий,
Ни жестокий Борей, ни бесконечная
Цепь грядущих годов, в даль убегающих.

Очень похоже, что так.