(кажется, тут косвенно звучит, в нешуточном вообще-то контексте, легкая шутка в адрес старинного уже психоанализа и повсеместно модного нынче вектора психологических практик). Еще приметы "другой" реальности:
"Я стал отцом для римлян, ей-же-ей"...;
"я лишь усердно выжигал крамолу"...;
"в один кулак несокрушимой силы"...; "меотийский порт"...;
"и солнце освещает вечный город"...(кажется, здесь и Москва виднеется, как "Третий Рим");
"белые мухи слетают с небес, грязь на дорогах, туманы над морем..." ("Купола" Высоцкого здесь маячат, как будто). В какие-то моменты это единство времен и мест "сгущается", становится совершенно несомненным и очевидным:

Из той весны, последней для него
приходит запах розовых магнолий.
Шум утреннего города привычный,
шаги слуги, прибытие гонца,
и дождь, который бьет по черепичной
массивной крыше римского дворца, –
я слушаю у своего окна –
здесь тоже март и ранняя весна.

Ведь здесь не какая-то там "похожая", или типичная, или вечно повторяющаяся весна, а попросту - та же самая весна, и тот самый дождь. Настоящий, никакой не символический и не "условный", как и крыша дворца, и все вообще прекрасные подробности этого фрагмента. "Осевое время". Харон в другом стихотворении отпускает своего собеседника обратно в жизнь, и тот выходит "на просвет" среди явно русских кладбищенских крестов. В тот же момент времени, а не пролетая через века на какой-нибудь машине времени.

Наряду с явными аллюзиями на историческую Россию в цикле есть такие образы и мотивы, которые придают этой "второй реальности" особый масштаб: когда Россия и вообще европейский мир бывают здесь специально означены как христианская цивилизация - в отличие от "языческого" Рима. Но и здесь есть нюансы и в какой-то степени "обман ожидания". Нечем особо похвастать "нашим" перед теми, "язычниками". Те же сомнения и вопросы, те же драмы, та же горечь и те же роковые сюжеты. Изменение касается не человека - ну не стали тут герои ни мудрее, ни лучше, ни благочестивее, и силой веры тоже не сказать, чтобы превзошли тех. Но кое-что изменилось, а в "двойном" и нераздельном "хронотопе" цикла это воспринимается просто как "прибавилось", причем качественно.

Во-первых, теперь Харон временами не только в Аид свозит тени умерших - в 10 стихотворении цикла изображен рай под видом знаменитого и "культового" в русской поэзии 19 века "туманного Альбиона". Островное положение этого самого Альбиона в роли рая прямо-таки сгущает поток ассоциаций: тут даже Толкина поневоле вспомнишь с его заморской страной эльфов. Мне кажется, это не мешает общей направленности и содержательному центру этого поэтического хода, хотя и является, конечно, некоторой вольностью интерпретации. И это ведь "сон об Альбионе", не сам Альбион. А если учесть при этом, что в стихотворении про Луция Севера тамошний Альбион, по законам принципиально неустойчивой "пространственности" римского цикла, как-то подозрительно временами похож на Россию, то и Лермонтов тут с его "тройным" сном "в долине Дагестана", и Мандельштам с  его "Россия, Лета, Лорелея", и пушкинские лирические коннотации к слову "север". А тут ещё и имя обыграно: "Луций [СевЕр], зачем ты поехал на север?". Но тут довольно сложно всё соединено, надо ещё смотреть и думать. Кто там и куда поехал, только ли один там человек изображен.
.
Во-вторых, про Арминия, торжествующего над врагами-римлянами, сказано что-то очень странное и тревожное:

И взвесит наши головы в мешке
Арминий в своей варварской руке,
и их найдет пустыми, и толпа
ответит громким смехом, и трава
забвения над нашими костями
взойдет в ущелье диком и пустом.

Это, случайно, не "исчислен, взвешен, найден лёгким" тут брезжит? В сочетании с намёком на современное разговорное словечко-обзывалку "пустоголовые" ("спрятанное", однако, посреди мерного ритма, полного торжественной горечи), эта аллюзия полностью переворачивает смысл происходящего: над ними, руками их врага, в этот момент вершится суд, но суд не самого этого врага.