Все старые темы, которым новое время научилось у античности - поэт и его "памятник", триумфы, слава и поражение великих людей, превратности судьбы человека и то, что Пушкин переформулировал по-русски как "холод жизни" (вместе с той "силой вещей", про которую в рассматриваемом цикле сказано  - "неизбежность старости и смерти"), равнодушие небес к драме человека, таинственная "педагогика" этой безучастности - всё это нашло место в современном поэтическом цикле без изменения той самой "древнеримской" интонации, без старания её как-то дезавуировать, переделать в более "актуальную". Все герои цикла говорят на эти старинные темы просто и совершенно всерьёз: никаких "ироний", никаких подмигиваний читателю, что это всё игра, понарошку, никаких демонстративных вышучиваний  старинного "пафоса". Не знаю, как для других читателей, но мне именно в этой интонации видится очень существенная часть содержания цикла. И в том, что в ней при этом нет никакой наивности, никакого "отставания от жизни", в ней нет даже специального осознавания себя в укор новым модам и генеральным линиям, никакого вообще дидактического "приосанивания".

Люди древнего Рима и его события образуют здесь вечно длящиеся сквозь толщу исторического времени сюжеты. Поэтому сквозь них все время просвечивает другая страна, другое время, но сами они при этом не упраздняются, не теряют своей собственной аутентичности и эстетической убедительности. Когда соратник Квинтилия Вара излагает обстановку, то и в его полной достоинства интонации, и в его трезвомыслии, в котором нет ничего неблагородного, торопливого, безвкусного - римлянин узнается без колебаний. Осанка и величие любого жеста и слова даже в самом отчаянном положении - это да, это они, те самые легендарные римляне. И вместе с тем: "и непонятно мне, в какой связи
вот с этим всем вопросы нашей веры". Или, там же, знакомое наше разговорное: "ну да...".

Дальше там еще интереснее - не знаю, только ли мне слышится в этом стихотворении перекличка с той знаменитой есенинской анафорой, а также с тем его ритмом и темой:

"Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, что жить на свете стоит"...

Как будто очень похоже:

"И что с того, что мы хотели жить,
и что с того, что мы зачем-то жили?"

К слову, есенинская интонация, как своеобразная "метонимия" второго, русского "хронотопа" в стихах цикла, встречается, на наш взгляд, еще раз: в третьем стихотворении, со слов "Привет, моя любимая..." Есенинская - тем, что тут тоже слышна шутливая, слегка бравирующая собой бодрая и добродушная заносчивость рядом с несколько унылой трагичностью, с трогательными "жалкими словами" (по выражению обломовского Захара). А в другом месте вдруг Толстой отчетливо виден за фигурой какого-то патриция: "А я раздал бы, но жена и дети..." А в третьем - как бы это не с Блоком Харон говорит, потому что невозможно не вспомнить здесь у того же автора "огромную сверкающую лодку", в которую 7 августа его позвал этот самый Харон. В 11 стихотворении цикла, посреди самой несомненной и  отъявленной римской мифологии, вдруг опять брезжит известный русский сюжет, "Бобок" Достоевского - про неблагочестивых покойников, не утративших свою "жестоковыйность" даже перед близостью суда и ада. Что касается "Монолога Августа", тут ещё надо дальше смотреть, но пока что есть стойкое ощущение, что там опять тема России, аллюзия на темы и техники её поэзии, и на этот раз это Мандельштам.

"Где царствуют Аид и Персефона,
где под ногами черный лед хрустит,
там солнце императорского трона
от холода меня не защитит", -

сочетание двух этих имен,  черного льда и солнца настолько здесь мандельштамовские по своей "фактуре"! Но не настаиваю: возможно, что это лишь прихоть восприятия, иллюзия вместо аллюзии.

Таких "окошек" в другую реальность, в историю и современность другой страны, когда при этом и первая остаётся на своём законном месте, здесь много. "Любит свой народ"...; "Уж сорок дней, как Август умер в Ноле"...; "родители меня не любят просто"...