В своих "монологах" герои Мельникова размышляют о самых важных, извечных вопросах человеческого бытия, а в условиях войны все эти вопросы обостряются донельзя, особенно когда ты глядишь в лицо смерти:
"Нас заперли, и дождь врагам на руку,
и тетивы размокли, и в грязи,
бросаясь в бой, скользят легионеры,
и непонятно мне, в какой связи
вот с этим всем вопросы нашей веры
в империю, ее благую цель..."

Казалось бы, понятны глубокие сомнения героя в той изначально "благой цели", ради которой он вот-вот отдаст свою жизнь. Но не слишком ли высока цена, есть ли в этом какой-то смысл:
"Я знаю, бесполезно говорить,
что завтра всё закончится, Квинтилий.
И что с того, что мы хотели жить,
и что с того, что мы зачем-то жили?".

Но всё же главная причина сомнения героя, уверен, закалённого духом в боях, кроется в другом: останется ли память о погибших за свою родину, империю или "трава
забвения над нашими костями
взойдет в ущелье диком и пустом"?

Мотив забвения, бесследного "размывания" памяти о героях звучит и в других стихах:
"... А скольких мы уже, центурион,
вот здесь в песках зарыли по закону
войны – и побелели кости их,
и море размывает их могилы".

Любопытно, что Мельников акцентирует внимание на двойственной природе смерти, что определяет разные судьбы человека:
"...                                  Эйфория
владеет императором вполне,
он твердо верит в скорую победу,
но кто из нас погибнет на войне,
а кто по триумфаторскому следу
пройдет дорогой к форуму – о том
известно только Марсу и Плутону".

То есть, одних смерть настигает на поле брани, а других, уцелевших на войне и вернувшихся с триумфом - в их постели, в старости и болезнях.
Размышления над подобным исходом постоянно звучат в разных монологах, как рядовых римлян, так и самого Августа.

"Я восхищаюсь этим человеком:
он прост и не боится ничего,
столь много сделал, победил столь многих,
что заслужил бессмертие в итоге.
Но старость настигает и его".
——
"Привет, моя любимая, я спал
урывками – меня терзали мысли.
Не знаю, хорошо ли я сыграл
комедию быстротекущей жизни.
Бездарно, говоришь ты? – Это да.
Ведь я не первый император Рима,
но есть меж нами сходство – навсегда
закончится и эта пантомима".
——
"Вся жизнь прошла, и сократился мир
до нескольких дворцовых комнат.
Ты жди меня, соратник верный мой.
Я в темный сад смотрю с балкона,
и матери-земли раскрыто предо мной
всепоглощающее лоно".

К тому же автор напоминает о "проклятой болезни гемикрании", которой страдал император Август, так же, кстати, как игемон Понтий Пилат у Булгакова.
Осознание бренности земного пути в конце жизни приводит к глубокому философскому выводу и смирению:
"Так вот в чем примирение сторон,
вот что смягчит и каменное сердце,
не Рим, не власть, не слава, игемон,
но неизбежность старости и смерти".

Параллельно с таким выводом начинает исподволь звучать мотив зарождающегося христианства, что для языческого мира считалось нечто диким,  неприемлемым и разрушающим основы римской власти:
"Сообщают, что в провинции глухой
волшебник проповедует евреям,
что надобно раздать свое именье
и неотступно следовать за ним.
А я раздал бы, но жена и дети
меня отравят раньше или раб
во сне послеобеденном зарежет".

В процессе внимательного чтения Римского цикла Мельникова начинаешь понимать, что все эти реальные исторические лица - Август, Квинтилий, Арминий, Гораций,  Меценат, Марк Антоний, Клеопатра, Луций Север, Светоний, Каракалла, Юлия Домна и другие - всего лишь такая же условность, как и сам образ Рима, поскольку в цикле поднимаются вопросы, непреходящие во все времена, и особенно актуальными они становятся "в минуты роковые".
Вот письмо римского воина, не важно, центурина или рядового легионера:

/Прости, но я приехать не смогу,
не вырваться ни сушей и ни морем.
Любимая, не стой на берегу,
смотря на небо со слезой во взоре.
Иди домой и ларам поднеси
пирог медовый, мяса, рыбы, спаржи,
подруг своих веселых пригласи,
и за победу поднимите чаши.
Живите в благоденствии. Всё сон,
всё, кроме настоящего, в котором
ты над моим склоняешься письмом,