Как известно, профессиональное сообщество выработало по текстам Рыжего консенсус, согласно которому они исходно подражательны, на всем своем протяжении интонационно вторичны и, что по групповой мысли придает вожделенного комизма фигуре их автора, не более чем фиксируют его потрясающие амбиции («он страстно жаждал славы, мыслил себя в ряду великих, строил в стихах собственный миф»). С привкусом истерики, но до конца сохраняющая фундаментальную непрямоту резюмирующая статья Игоря Гулина не просто размазывает самозванца по металлолому, но, если только это не мои домыслы, имплицитно указывает на закономерность самоубийства как итога чувствительных ужимок и прыжков на груди апроприированного архетипа («в собственных стихах Рыжий представлял себя последним певцом погибающего мира» и т.п.).

Симпатичный инстинкт защищать обвиняемого, отсутствующего на заседании, обычно заставляет людей возражать подобным резолюциям в том смысле, что, будучи делом житейским, ревнивая зависть всегда совершенно прозрачна, или отмечать заведомую абсурдность тейков типа «никто из писавших в последние десятилетия стихи на русском языке не получал столько внимания»/«это и правда не слишком хорошие стихи» (тут критик несколько умоляюще берет читателя за пуговицу, неловкая, конечно, сцена). Более того, несдержанный человек со стерильными ушными раковинами может схватить как раз цитирующиеся Гулиным паралитические словопорядки «Пусть на горы Урала опустятся эти огни» и «Я позабуду сказочный Свердловск» и начать размахивать ими перед хейтерами Бориса, однако те в лучшем случае привычно уклонятся, поскольку дело было и будет не в зависти и не в глухоте, а в принципиальной ненависти к гопнику предателю, вполне библейскому с учетом символической дихотомии, которую расшифрует и младенец.

И даже искренне подразумевающие архетип героя деконструкторы должны как минимум догадываться, что все их «опыты» вроде «В чем поэзия, брат?», не упускающие случая брезгливо усомниться во врожденной принадлежности человека со шрамом «миру бессмысленного насилия», суть сокрушенные пляски вокруг архетипа Иуды, воплощенного Рыжим с беспримерной для русской литературы самоотдачей; что сильнее теоретически прощаемого отступничества их триггерит его необязательность, не сказать перформативность (а гораздо меньше, и уже под эгидой не менее симпатичной печали, таковым воспринимаемое добровольное надругательство коллеги над собственным духом). Мне же интересно, намеренно или нет Рыжий усугубил свое историко-культурное положение до абсолютно безнадежного, и если намеренно, доволен ли он собой.