Написал новую прозу. Делюсь отрывком, переведённым с моей русской вязи на что-то более вразумительное.

Отец, говорю я откуда-то снизу, лунный диск я съел во вторник. Солнечный сожрал в четверг. Теперь живу во тьме. Здесь больше нет пределов ряби, и я буду только и делать, что говорить о воде, покидая очередной ветроград. Кручёные ветви пробуждают мертвецов недалеко у Ленфильма, сопрягая зной и пыль внутри деревьев, обнаруженные случайным прохожим у закавыченных предместий – он теперь не знает себя, робко бубнит лишь о прогулках и прозе, прозе и прогулках, бесцеремонно утопает во внешнем отсутствии света, пройдя дальше, обнаруживает коронованный скелет доисторической рыбы: тёплый, больше похожий на смесь всех унций гласных звуков – большой полёт над облепиховым лесом, где живут одни жаворонки. Ещё один случайный прохожий скажет, что в порядке отсутствующего зрения живёт чистое присутствие и перепончатокрылые трамваи без электричества. В одном из таких трамваев слепой писатель оставил единственную копию своей рукописи – в тот же момент, недалеко от библейской пустыни, в краях белёсых ятаганов Яффы и восточных женщин, Александр Гольдштейн ехал в автобусе в центр дня и что-то записывал. Шары на верёвочках методично вращали стрелки между …:45 и …:15 – туда-сюда, сюда-туда.

#vita_activa