Пролетарий, придуманный Марксом, конечно, герой первого нарратива, — он борется и меняется, становясь человеком нового общества. Убедительного пролетарского романа, я, правда, не встречал, а романы Платонова, которые могли бы ими быть, относятся, кажется, к жанру руссоистской утопии о том, как люди могут стать другими. Драма пролетария невозможна в силу всегда несколько экзотического характера совмещения личности со статусом простолюдина. Такие уникумы бывают, — у того же Дефо, Бальзака, Золя, или, вот, к примеру, у Харди — «Джуд незаметный» (1895), в кино 20-30-ых, — у Форда, Ренуара, Карне или Гремийона — в воплощении Габена. Но попытки народнической, славянофильской или коммунистической литературы (бесчисленные) сделать такой образ убедительным к успеху не привели. Это я не говорю об истории как таковой, — мы же хорошо знаем социально-классовый состав революционеров, — при всех исключениях. Литература и кинематограф, в которых действует пролетарий, если они честны, остаются, поэтому, трагическими в силу сложившихся обстоятельств. И если сегодня простолюдин сплошь и рядом становится героем драмы, то это потому, что нет больше пролетариев. Мы — что-то другое.