Почему так? Не думаю, что вследствие «принятия писателем капиталистической точки зрения» и «отказа от борьбы с капитализмом». Во-первых, первый, классический жанр никуда не делся, — романам и фильмам о том, как остаться человеком и стать другим, несть числа. Во-вторых, этот жанр исчерпал себя количественно, — тут мы все уже давно выучили наизусть, и к образам в диапазоне от бунтаря или душелюба до циничного конформиста или откровенного злодея уже нечего добавить, — этот театр типажей сложился.

Поэтому происходит переход к трагическому стилю. Обстоятельства все те же, но у них много нюансов, а повествуем мы теперь не о носителях господской личности, которые к чему-то стремятся и что-то делают, вследствие чего происходит драма, а о тех, кто либо в силу простоты и примитивности, либо вследствие сознательного выбора, либо вследствие невозможности что-либо предпринять, ничего великого и значительного не хотят и не делают. Так это у Джойса, у Пруста, у Кафки и у Гашека. Коптим небо, — как говорил Салтыков-Щедрин, — и не думаем лишнего, а писатель не сочиняет ничего такого, чего с нами в действительности не бывает, но выискивает среди нас особых людей — «чудиков» и «антиков», громоздит фантастические реальности и изощряется в способах показать иначе «то же самое». От романа как развития героя ничего не остается, но исследование того, что бывает, от этого не прекращается, даже наоборот, — оно становится более хладнокровным: «Очень аккуратно накололся, — со знанием дела прибавил Швейк, обойдя капрала со всех сторон, — кишки остались в штанах», — это по поводу человека, который выпал из поезда и налетел на рукоять стрелки. Пруст свой роман сюжетно дописал до конца, но при этом продолжал его расширять изнутри, — когда он умер, рядом лежали заметки с новыми сюжетами относительно Форшвиля — любовника, а потом и мужа Одетты.