Иными словами, капитализм и прогресс не только заставляют думать о том, как с ними жить, но заставляют занять оборонительную и при этом «старогосподскую», аристократическую позицию, с которой на все новое, денежное, богатое, амбициозное и профанное ты смотришь с высоты векового статуса, традиции, ценностей или твое отношение к этому определяется силой и своеобычностью твоего пусть и простонародного характера. Критическая направленность романа может охватывать и саму старую жизнь, но новая редко когда бывает во всем хороша и обычно это разыгрывается как борьба «старого» и «нового», хотя, на самом деле, речь идет о транзите благородного начала жизни, которое видит плохое в «старом», но не готово отдаться и пошлой версии «нового». Это стандартный расклад у Бальзака. И таков «буржуазный» роман в первом понимании, т.е. — как нам жить при капитализме.

То, к чему приходит Брехт в этой цитате, — это исследование капитализма, для которого роман — это просто форма: «Эх, я вам сейчас покажу, что делают деньги и буржуазные нравы с милыми пейзанами и пейзанками», — говорит Золя и сочиняет роман «Земля» (1887), а Чехов пишет повесть «В овраге» (1899), где такое же смертоубийство, но не ставится акцент на капитализме, — ибо люди всегда таковы, т.е. дики. В обоих случаях, однако, никакого развития героев нет, все происходящее носит характер хроники, т.е. трагедии, а не драмы: вот люди, а вот обстоятельства, в которых они проявляют свои черты, часто даже не понимая, кто они, что делают, и что с ними происходит. При таких условиях интересны многообразия: людей, ситуаций и способов описания (наблюдателей). Это делает роман длинным предлинным — пока все переберешь, — сродни научному эксперименту: ставим вещи в ситуации, в которых они обычно не находятся, да еще и описываем их так, как еще никогда не описывали.