Аффект и психоанализ
 
Кажется, что психоанализ имеет доступ ко всему человеческому — прямо или косвенно. Однако, традиция исследования аффектов, начиная с Аристотеля, и дальше — через Гоббса, Хатчесона, Декарта, Спинозу к Дарвину и социальным психологам — Томкинсу, Шереру и др., а параллельно — к Делезу и Массуми, с психоанализом не пересекается. Как и он с ней! Развилка — это Дарвин. Для него эмоции — это телесная программа, работающая как система сигналов, сообщающих конкретной особи об опасностях и благах, а другим особям — о состоянии первой. Интересно, что «понимание» этих состояний возможно и между видами: когда заяц в панике убегает, ворона «понимает», что для зайца есть опасность, которая может грозить и ей. Бессознательное, определенности которого формируются в результате вытеснения травмирующего, болезненного или проблематичного содержания, тоже функционирует как некоторая программа, — не телесная и работающая на адаптацию не к природному (на что нужны миллионы лет эволюции), а к социальному (на что с избытком хватает времени жизни).
 
Структура непосредственного, спонтанного аффекта трехчастная: триггер, валентность, семиотическое действие. Например, засовываю ногу в тапок, меня кусает оса, я вскрикиваю (сигнал другим), отдергиваю ногу (уклонение от опасности и сигнал другим), после чего оса начинает играть роль символа внезапного укуса.
 
Структура полного аффекта четырехчастная: триеггер, валентность, установки, действия. Вижу осиное гнездо в сарае с велосипедами, испытываю страх, думаю, что и как нужно и можно сделать, предпринимаю действие или отказываюсь от него. В обоих случаях аффект снимается.
 
Проявления бессознательного могут сказываться на адекватности или неадекватности реакций на триггер, на характер валентности и ее интенсивность, на принимаемые установки и на предполагаемые действия, но при этом сама структура аффекта и внутренние связи его элементов не затрагиваются. Один невротик боится чего-то, чего другой не боится, и наоборот, но боятся они структурно одинаково. Именно поэтому мы вообще можем говорить о невротических расстройствах. Если бы каждый боялся или радовался по-своему, нельзя было бы увидеть различий в отношении к триггеру, в характере валентности, в установках и действиях, ведь каждый невротик исходит из своего состояния если не как из нормы, то как из единственного данного основания для сравнения.
 
Другой вопрос, —  почему нам интересно, как другие радуются и огорчаются. Ответ на него как раз дарвиновский, — мы телесно запрограммированы считывать такую информацию с других, чтобы регулировать адекватность собственных реакций. Ну, а потребительское общество, в свою очередь, разгоняет фетишизм удовольствий, жить без которых, причем таких-то и таких-то, просто стыдно.
 
Вот почему в сфере искусств так хорошо продаются все и всяческие патологии и перверсии, — подозревая в себе возможность сползания в опасную неадекватность реакций, мы хотим всегда иметь перед глазами резко контрастные случаи. В старину, до капитализма, индустриализации, масскульта и потребительства, люди были менее одинаковыми, — менее цивилизованными, дикими и своеобычными, так что недостатка в разнообразии не было, — наоборот. И это разнообразие дикостей привело государства-нации и Просвещение к задаче культурной унификации, — сближения людей. Последнее случилось, хотя существенно иным путем и с явным перехлестом, так что мы вынуждены хотя бы в воображении и для целей регуляции воображать себя то дикарями, то зомби, то роботами, то маньяками, то инопланетянами, то одержимыми паталогическим влечением к взбитым сливкам. А просто влечение к взбитым сливкам и Фрейд в своей Вене, где этих сливок разливанное море, никогда не подозревал ни в чем невротическом! Может, зря не подозревал?