Эстетика революционера–неудачника.
 
Вот, что пишет Теодор Адорно в «Minima moralia», фрагменты, не вошедшие в основной текст, с. 320–321:
 
«… насилие, манипуляция и хитроумная тактика компрометируют цель, на которую ссылаются и которую сами же обращают во всего-навсего средство. Отсюда ненадежность любого суждения о тех, от кого зависят изменения. <…> Оппозиционера, чье существование определено исключительно целью, сегодня и без того как «идеалиста» и мечтателя презирают и друг, и враг — причем презирают настолько глубоко, что велик соблазн надеяться, что его эксцентричность станет спасением, вместо того, чтобы вновь признать, что бессильный бессилен. Но совершенно очевидно, что не заслуживают большего доверия и те, кто походит на средства, — бессубъектные, которых историческая несправедливость лишает всяких сил с нею покончить: те, что приспосабливаются к технизации и безработице, что склонны объединяться против других и диковаты, те, кого трудно отличить от фашистских мундиров. Их бытие такими, какие они есть, подрывает всякую мысль, которая бы на них опиралась. И те и другие — это комедийные маски классового общества, спроецированные на ночное небо будущего, и буржуазия издавна упивается и их ошибками, и их антагонизмом: то погрязшим в абстракциях ригористом, беспомощно пытающимся воплотить в жизнь несбыточные фантазии, то недочеловеком, который, будучи сам порождением позора, не в силах с ним совладать».
 
Получается, что над бедолагой Рахметовым, если удача от него отворачивается, смеются и друзья, и враги. А удача у него редка и неверна. Царя-батюшку взорвать удается только один раз, как и успешно совершить революцию, — и то, революция это или нет, становится ясно позднее, и в ее же жерновах перемелет тебя к этому моменту в труху.
 
Эстетика, воплощающая мыли Адорно хорошо знакома, прежде всего, по «Бесам», которые в большей своей части есть язвительнейший сатирический роман. Набоков в «Даре» изображает в этом стиле самого Чернышевского. Но это негативные, уничтожающие образы людей глупых, пошлых и несостоятельных. Есть и другой выход — опереться на недостижимость средств или на неспособность их найти, при высоте целей и отказе от средств сомнительных. Получается идеалист-неудачник, которого, однако, нельзя или почти нельзя упрекнуть в чем-то плохом, — не душегуб, не обманщик, не вор.
 
В кино после разочарования 1968 года можно найти немало образов революционеров-«чудиков» (как у Шукшина), милых и нелепых вплоть до подробностей — дырявые носки и пр. Целый выводок дают фильмы Фассбиндера — «Любовь холоднее смерти» (1969), «Рио дас Мортес» (1970), «Третье поколение» (1979), Алена Таннера — «Саламандра» (1971), «Йонас, которому будет 25 лет в 2000 году» (1976). При этом Таннер весьма левый, но что же делать. Галерея чудиков — это и персонажи Иоселиани в «Фаворитах Луны» (1984). А вот фильм «Мамочка и шлюха» (1973) Жана Эсташа серьезен (и сильно затянут), и герой его нелеп и бессмыслен, совсем не мил, — это довольно противный тип, который залезает на диваны и кровати в ботинках, — не чудик, не чудак, — героиня характеризует его близко звучащим термином (так, по крайней мере, передана в русском переводе фраза "Comme vous êtes con". Можно использовать тут и "дурак", но из контекста все-таки следует другой вариант, - дело не в глупости).