Обязан ли чат GPT своим существованием лингвистическому повороту начала ХХ века?
Одна из участниц нашего совместного с Ури Гершовичем курса по "Критике цинического разума" Слотердайка спросила чат GPT или какой-то другой ИИ, обязан ли он своим существованием лингвистическому повороту. Чат не долго думал и ответил положительно, мол, конечно, как же иначе! И был скорее неправ, чем прав.
Почему?
Лингвистический поворот, если, вообще, считать, что таковой имел место, был вызван разочарованием в языке, предполагает недоверие и подозрительность к нему, и проявляется в его критическом исследовании и модификации. Малларме и Хлебников стоят тут недалеко от Фреге, Карнапа и Витгенштейна, ну а всех борцов с "ложными" языками и изобретателей языков "истинных" рубежа веков трудно и перечислить. Мода на такие предприятия к нашим временам успела пройти, и сегодня они кажутся по-детски наивными, особенно, если дело касается дискурсов науки, политики, права, морали. Наука держится своей связью с вещами, для нее язык подвижен и прозрачен, а политика, право и мораль представляют собой поле борьбы, в которой смысл слов есть ее инструмент, и тут что-то меняется только силой победившей стороны. Философ занимает положение привилегированное, имея возможность обращаться или не обращаться к вещам, заявлять свое политическое пристрастие или прятать его, так что иногда может показаться, что его язык вне отношений с вещами и вне политики, а предназначен для выражения истины как таковой.
Образцом текста такого рода является "Логико-философский трактат" Витгенштейна. Он кажется мне авангардистским манифестом, в котором логическая символика играет декоративную функцию, а нигилизм автора и его профетический стиль оттеняются нумерацией предложений, цель которой — создать мираж строгой последовательности мысли. Близки к такому состоянию и книги Карнапа "Логическое построение мира" (1928) и "Логический синтаксис языка" (1935, хотя автор и не думал о декорировании. Они справедливо забыты, в то время как "Трактат" сохраняет для аналитической философии значение, сравнимое с "Манифестом коммунистической партии" для марксистов. Интересно, однако, что изыскания Карнапа привели его уже после войны к логической семантике, где он, в числе других, смог дать толчок другому поколению философов и лингвистов, которые и создали в итоге те логические и лингвистические теории, которые лежат в основании машинной обработки языка. Заметим, что "Трактат" тут как раз не причем, и что Фреге и Рассел (ранние работы) начали это движение до Карнапа. Все названное относится к некоторым методам анализа языка, но не к той технике, которая сделала такой анализ возможным. Техника эта всем известна — компьютер, т.е. конечный автомат, изобретенный Тьюрингом.
К появлению компьютера лингвистический поворот отношения не имеет. Теоретические проблемы вычислимости относятся к основаниям математики, к программам Фреге, Рассела, Гильберта, Брауэра. Сама «машина» сначала была виртуальной, но военные нужды сделали ее реальной, — сначала механической, а затем и ламповой, — последняя смогла уже обсчитать уравнения, без которых нельзя было бы создать атомную бомбу. Таким образом, ИИ своей технической реализацией фундаментально обязан военному заказу государства и вообще войне. Ничего удивительного, — наука Нового времени совершала скачки в развитии как правило именно при такого рода стимулировании.