Мне кажется, я иногда скучаю не столько по конкретным годам, сколько по состоянию мира, в котором я тогда жил.
Я рос на музыке начала и середины 2000-х — Linkin Park, Limp Bizkit, Korn, Slipknot, System of a Down, Papa Roach, Evanescence, Incubus, Green Day, Foo Fighters, Three Days Grace и куче всего вокруг этого. Это была очень специфическая музыкальная среда.
Альтернатива, ню-метал, поп-панк, пост-гранж, эмо — всё это тогда было не каким-то отдельным андеграундом, а частью общей культуры. Linkin Park с Hybrid Theory и потом Meteora, например, вообще были огромным мировым явлением. Помню, как в 5–6-м классе заслушал эти альбомы «до дыр».
И я сейчас понимаю, что эта музыка для меня — не просто музыка. Она каким-то образом законсервировала целую эпоху моей жизни. Когда я её слышу, я вспоминаю не только конкретные песни, а ощущение того времени: как выглядел мир, как мы общались, что смотрели, во что верили, чего хотели, насколько всё казалось большим и ещё не определившимся.
Мы, мне кажется, вообще довольно странное поколение — 25–35 лет. Мы выросли буквально на стыке двух миров. У нас было детство, которое ещё во многом существовало в аналоговой реальности: диски, кассеты, телевизор, радио, журналы, компьютеры, которые не были продолжением твоей руки, как телефон сейчас. Интернет, который нужно было специально включить: купить карточку, активировать её и занять линию домашнего телефона, чтобы зайти в интернет.
А потом буквально за несколько лет мы оказались в мире смартфонов, социальных сетей, постоянного интернета и бесконечного информационного потока.
И поэтому, возможно, у нас есть какая-то странная способность одновременно помнить мир до всего этого и уже полностью жить внутри цифрового мира. Мы видели, как всё это появлялось. А люди младше нас во многом просто родились уже внутри него, и, возможно, им проще воспринимать какие-то вещи сейчас.
Наверное, отсюда иногда и появляется ощущение какой-то внутренней неопределённости. Мы уже достаточно взрослые, чтобы понимать, насколько всё сложно и неоднозначно, но при этом внутри нас всё ещё сидит тот человек, который когда-то думал, что жизнь — примерно понятная штука и впереди ещё огромное количество всего.
И где-то мы, возможно, слишком много думаем. Анализируем, просчитываем последствия, пытаемся всё понять заранее. А где-то нам, наоборот, не хватает той безбашенной смелости, которая почему-то была в подростковом возрасте и есть сейчас у поколения младше. Хотя и сейчас объективно у нас гораздо больше возможностей.
И мне кажется, поэтому нас так цепляет именно та музыка.
Потому что в ней очень странным образом соединяются боль и энергия. Она может быть про одиночество, злость, непонимание, внутренний кризис, ощущение, что тебя никто не понимает, — но при этом тебе хочется слушать её громко, двигаться, ехать куда-то, жить.
И это, кстати, очень блюзовая штука. Блюз вообще не обязательно звучит грустно в классическом понимании. Там можно оставить мажорную гармонию, движение, грув, но добавить эту характерную «синюю» ноту — например, малую или нейтральную терцию поверх мажорного аккорда. И получается странное ощущение: человеку плохо, но музыка от этого не становится просто грустной. В ней есть жизнь.
Наверное, именно поэтому мне близка и альтернативная музыка, и вообще музыка, в которой есть какая-то внутренняя боль, но она не обязательно выражена через минор и медленную балладу. Это скорее состояние: «мне плохо, но я всё равно иду дальше».
При том что не всегда мне бывает плохо или грустно. Это просто один из вариантов проживания эмоций.
И я думаю, что с возрастом начинаешь скучать не столько по музыке, сколько по себе в тот момент, когда ты её слушал. По человеку, которым ты тогда был. По ощущению, что впереди ещё практически бесконечное количество вариантов жизни.
В каком-то смысле есть иногда большая разница в культурном и эмоциональном контексте, в котором мы формировались, с людьми, которые сейчас ходят на концерты и занимаются творчеством.
У нас могли быть совершенно разные песни, фильмы, мемы, способы общения, первые впечатления от интернета, отношение к технологиям и даже представление о том, каким вообще должен быть мир.
Иногда именно такие разговоры позволяют не просто поговорить о конкретном времени, песне, фильме, ситуации или жизни в целом, а постепенно понять, почему человек именно такой.
Откуда у него эти реакции, воспоминания, страхи, привычки, музыка, ценности.
Потому что это не просто какая-то пустая грусть, депрессия, странное настроение или непонятная музыка, которая со стороны может показаться грубой, странной или вообще не близкой. За всем этим что-то есть. Это часть меня, часть моего мира, моей культуры, моего времени, в котором я рос, и того, каким образом я в итоге сформировался.
Во мне есть огромное количество музыки, воспоминаний, людей, каких-то периодов, событий, культурных вещей и даже каких-то совершенно дурацких мелочей, которые в своё время на меня повлияли.
Причём мне хочется делать это именно с какой-то хорошей, позитивной стороны. Не погружаться в бесконечную ностальгию или грусть, а просто делиться тем, что мне когда-то нравилось, что меня сформировало, что я чувствовал и чувствую сейчас.
Есть ещё одна песня Linkin Park, которая очень хорошо объясняет, почему для меня музыка иногда становится чем-то гораздо большим, чем просто музыка.
Это One More Light. Я почему-то практически пропустил её в 2017 году, когда она вышла. Наверное, к тому моменту я уже не был настолько большим фанатом Linkin Park, как раньше. Но несколько лет назад я случайно снова её услышал — и, честно говоря, не смог удержать слёзы.
Она вообще была написана про потерю. Майк Шинода, один из основателей группы, написал её вместе с Eg White после смерти близкой Linkin Park сотрудницы Warner Bros. Эми Зарет, умершей от рака. И, как рассказывал Майк, в тот момент он просто не мог думать ни о чём другом. Поэтому песня получилась очень простой и почти оголённой — без привычной для Linkin Park тяжести.
По сути, она про очень простую вещь: даже если в мире миллионы людей, потеря одного человека всё равно имеет значение. Ты можешь спросить: «Кому какое дело, если погаснет ещё один огонёк?» — и ответ песни очень простой: мне.
А потом, после смерти Честера, вокалиста группы, эта песня получила уже совершенно другой, ещё более страшный смысл. То, что изначально было написано для человека, переживающего чужую потерю, внезапно стало песней, через которую сами Linkin Park и миллионы слушателей переживали потерю Честера. Майк сам говорил, что песня изначально была написана как способ послать любовь тем, кто кого-то потерял, а потом они сами оказались на месте тех, кому эта любовь была нужна.
И когда я услышал её уже спустя годы, после всего того опыта, который у меня накопился за это время, она попала совершенно в другое место.
Не только текст, не только музыка или то, как она исполнена, а всё вместе. Я просто понял её уже каким-то другим человеком.
Для меня это не столько про потерю, сколько про более глубокие смыслы, переосмысление и перерождение.
И я сейчас рассказываю это ещё и потому, что, наверное, именно так я вообще воспринимаю музыку.
Многие вещи, которые я слушаю или вижу в творчестве, я пропускаю через себя. Ровно так же, как я проживаю что-то на сцене.
Для меня иногда это не просто песня, клип, концерт или какое-то настроение.
Это становится частью моего собственного опыта и в каком-то смысле частью меня.
