бывают такие дни (вот сегодня), когда хочется попросить прощения (у кого? ну у всех, видимо) за вообще все пошученное, несерьезное или излишне восторженное - ну типа извините, что ввел вас (возможно) в заблуждение, на самом деле я мрачный и недобрый провинциальный сочинитель, ни до чего не доросший и не планирующий дорастать; работаю на стремной работе и не то чтобы ненавижу себя за это, но в целом сам себе желаю всего плохого - и когда оно происходит, принимаю это как должное (не, сегодня как раз ничего не произошло:)
предзаказал значит "историю русской поэзии" и ОСОЗНАЛ что это же все просто маркетинг: и меня, и многих из вас там упомянули только для того чтобы книжка точно раскупилась: одну себе, одну бабушке, одну бывшей/му, ещё парочку подарить приветливым таксистам и т.п...... ну ладно, я на самом деле очень горжусь, лев оборин говорит про меня то, во что я сам всегда верил, и стихотворение привешено вполне недурное (про два стула).
года с 2004го болтается в голове вот этот диалог из сорокинских "пельменей" - обычно вспоминаю его при виде люксового автомобиля возле какого-нибудь заведения сети кфс рпц: Наташа: И, потом... этот Хохлов... странный парень.
Марк: Почему странный?
Наташа: Зачем ему японский сад вокруг русской дачи?
Марк: Это успокаивает.
Наташа: Он что — японец? У него морда вполне русская. Чего ему успокаиваться.
Марк: На него было покушение.
Наташа: Ну и что? На кого из новых русских не было покушений? На тебя же тоже было, но ты не заводишь японского сада!
Марк: На меня было два покушения. А на Хохлова — только одно. Это большая разница.
Наташа: Почему?
Марк: Страшно становится после первого. Люди удваивают охрану, садятся на кокаин. Заводят японский сад. Часто ходят в церковь. А после второго покушения страх пропадает. Совсем.
я родился в ноябре, и в этом году, кажется, впервые почувствовал, насколько этот месяц в его подмосковной реализации совпадает с моей собственной не то чтобы двойственностью, а скорей вечным зависанием между хладностью/горячностью; готовностью бежать/готовностью остаться; намерением "отстаивать свое место в литературе"/порывами выпилиться уже отовсюду; желанием заводить новых друзей/искушением не общаться больше ни с кем, кроме жены и дочери. при этом не могу сказать, что меня как-то штормит, ощущаю себя вполне ровненько и даже делаю маленький ремонтик в доме не попадая по пальцам ни молотком ни стамеской. но вообще этот год тяжелее двух предыдущих: ресурс очевидно стачивается, ну и есть чувство что "все про себя уже понял" в этих новых обстоятельствах и лично тебе с войны взять уже нечего (а ей все еще есть что взять с тебя).
в лучшие годы, когда резня только что началась помню, писал в альбомы друзьям: россия будет свободной или безлюдной: никто, помню, не обозначал, какой же из двух вариантов кажется им предпочтительным или просто более вероятным, но это никак не мешало сообщничеству в целом всё понимавших и немного на что рассчитывавших существ.
можно было всегда спуститься по лестнице вместе в широко начинающуюся московскую или петербургскую ночь, к липам или каштанам, в чьей летней власти все те, кто хотел бы нас истребить превращались в только желавших нам исчезновенья, но не более, и мы двигались мимо, качая суперспособность дразнить их почти что по именам в текстах, которых те всё равно не прочтут.
мы никогда и не претендовали на эти города целиком без остатка: наоборот, нас волновал именно что остаток: извивы и завитки, как сказали бы раньше, а нынче скажут скорее зазор или глитч, да и то в безусловно прошедшем времени. лошадь с мёртвым витязем на смешном альбомном распутье выбрала и верней набирает ход.
да, это всё не пронзительно быстро, как ни жирели бы сводки уехавших и убитых: в автосервис или к врачу ещё не протолкнуться, следователи ещё находят кого притянуть за сочувственный лайк, небольшие стрёмные бабы с овчарками всё бредут по периметру изолятора, но великий флаг безлюдной россии уже зияет сквозь них.
в день, когда от его последнего торжества будет некуда отвернуться, и устроитель с маленькими глазами такого же цвета спросит, довольно ль нам этого, разве мы сможем честно сказать: отойди, ты понял нас так, как тебе было выгодно; разве попросим возвратить всё как было, как в дурацком кино? хорошо, что это хотя бы не наша война.
Улыбнулся мальчик вежливенько и доказывать стал: изба -- зернышки не клюет, а петух -- клюет, а в петухе жить нельзя, а в избе можно, а у веника -- дверей нету, а у петуха...
-- Вот что, -- говорю, -- милый мальчик: если ты сию минуту не уйдешь, я тебя в окошко выкину.
Поглядел мне в глаза мальчик, увидал -- правда, выкину. Заревел, пошел бабушке жаловаться.
Вышла бабушка в залу и стала меня корить:
-- И как же вам не совестно, молодой человек? За что вы милого мальчика? Ведь он вам истинную правду говорил.
оказывается, в россии предусмотрен даже ВСЕРОССИЙСКИЙ ДЕНЬ ПРИЗЫВНИКА (как раз вот начался), идеально красный смех. а день абортированных зародышей есть интересно?.. мысль об армии была чистым ужасом мамок моего поколения, который в т.ч. вызвал к жизни легион псевдовузов единственным смыслом так наз. обучения в которых была пресловутая отсрочка. это сейчас у вас в москве два универа рггу и вшэ, а вы спросите в библиотеке справочник для поступающих из начала нулевых! литерали сотни заведений, тасующих в названиях три-четыре слова (менеджмент/психология/юриспруденция). свой вуз был даже у нас в десятой школе - несколько тетушек в арендованном подвальном помещении напротив мастерской с посаженным на цепь трудовиком (эти отсрочку, впрочем, дать не могли). сам я завоевал военный билет достаточно волшебным но честным образом, проявив несвойственную мне настойчивость перед довольно всратой призывной комиссией. в нынешних военкоматах, говорят, такое не катит... а в день, когда мне выдавали красную книжечку, я слышал, как военком отечески напутствует тех, кому повезло меньше: когда будут спрашивать, откуда вы, не нужно говорить, что из подмосковья; говорите: из деревни, иначе вас будут считать за москвичей со всеми вытекающими. любопытно, что же тогда говорили в военкоматах собственно москвичам? наверное, просто хлопали по плечу и сурово кивали квадратной полковничьей головой, понимая, что никто не придёт назад.
