с кем я тебя отпустил: о, иной левак перечислил бы все их звания и скиллы, задыхаясь над списком, но я никому не враг, а скорее алтарничек из сиротского дома, прибирающийся наконец после многих треб в детской церкви, не знающий что первей отскоблить, где еще задержаться, и как не оставить нигде никакого следа по себе, как бы ни хотел.
тот блистательный мир, которому я проиграл всё что было и не было у тебя под курткой, оставался так ноюще рядом с изнанки своих мокрых туннелей, несуществующих улиц, выводивших все к той же московской реке под дождём и с бесшумным хлопком забывавшихся за спиной, чтобы так и стоять и чернеть тебе издали, плавясь от смирения и непроглоченной правоты.
в комнате, где ты порой ночевала одна, мне бы тоже хотелось побыть одному, подержать твои книги, прислушаться что говорят о тебе за стеной, но не так чтобы что-то расслышать: только слипшийся шум, сообщающий разве что ты не прошла, твоё имя теплеет, а остальное я и сам мог придумать, задрёмывая над чужими невероятными текстами не о тебе.
е, избавленник жатвы твоей отдает ей честь. не они ли лежат неприбранными сейчас же на бредовой земле или дизайнят в тбилиси или дрочат за деньги кураторкам, добежав до берлина и вены, пока мы на шатком краю изумительно долго сливающейся воронки ищем какие у нас есть ходы, и ты приезжаешь ко мне в девять утра, чтобы уехать в пять.
нас колотит в объятьях как мобилизованных, alles ständische испаряется без труда, и мятеж затопляет центральную площадь, и русские истребители падают с яблочным стуком в саду. сложно остыть улыбнуться. сложно поверить, столько еще можно спрятать у нас внутри до того как они сдадут нас или мы сами спалимся перед первым же патрулём.
поехали с Глашей (ей семь) разбирать тетины шкафы, достал ей не глядя том толстого с "русскими книгами для чтения"; через несколько минут вижу ребёнок сидит плачет (прочитала "бешеную собаку" из книги второй), в общем аккуратней с русской классикой. ну поговорили утешились; сам читаю теперь этсамое и узнаю чистый ледяной стиль "колымских рассказов", поразительно
дорогая британская подруга вспомнила обо мне и поинтересовалась как я тут, а я два дня не мог ответить потому что бегал с некоторыми бумажными делами; наконец пишу значит прости что сразу не ответил had a couple of pretty tough days; и она разумеется понимаю мужик ты же живёшь в fully fascist state:(
"Россия добилась значительных успехов в борьбе с курением за последнее десятилетие – ВОЗ", но мою мамку не может ушатать даже Россия (полсотни лет стажа, я столько даже не проживу) 💪
где-то до конца нулевых в ногинске существовало общество книголюбов, в котором я благополучно состоял и мог предъявить жирный членский билет; при обществе была небольшая книжная лавка, где я никогда ничего не покупал а только смотрел вращал и ставил на место (и шёл в магазин школьник через улицу где та же книга была на пять-десять рублей дешевле). общество помещалось в первом этаже старого двухэтажного дома (кирпичный низ, бревенчатый верх); лет десять назад мы с К гуляли мимо и я решил завести её во двор, где прежде был вход в книголюбивые закрома, и сразу за поворотом с улицы мы встретили сидящего на люке персонажа, с которого будто бы только что сняли скальп: абсолютно вся голова его была покрыта жирной шевелящейся плёнкой крови. персонаж отрешенно курил и без особого интереса взглянул на нас; мы вызвали скорую, та приехала очень быстро, мы не успели особенно поговорить. и вот сегодня я опять из любопытства свернул в том же самом месте, чтобы узнать, что и дом-то, собственно, давно сгорел (с улицы он умело задрапирован - если проезжаешь мимо и не подумаешь ничего). и совершенно невозможно представить, что "здесь что-то было", какая-то стыдная, глупая хуета.
когда ещё существовали районные газеты, сводки из овд в них полагалось излагать что называется с лёгкой ебанцой; вот нашёл тут некий не самый блистательный но все же показательный образец из 1999 года, родная "волхонка" (у нас тут своя волхонка, не московская, имеем право)
Клава в свои отчаянные годы могла перепить краснодарского бармена, а я сегодня бармена РАЗБУДИЛ (в три часа дня), теперь не знаю кто из нас круче (знаю; всегда знал)
вчерашнее обращение мэра одессы к жителям одной северной страны в целом не такое чтобы выразительное, но в нем есть один важный как по мне акцент: он называет нас людьми "без роду и племени", передавая как будто привет первому философическому письму. вроде бы с начала войны мы услышали уже много проклятий и многие заставили нас взглянуть на себя (и не только на себя) по-другому, но вот эта формулировка кажется мне особенно "объясняющей"; любопытно, что сам я всегда считал эту "безродность" своим личным преимуществом, которое и сейчас помогает мне справляться с какими-то совсем тухлыми мыслями просто за счёт понижения градуса, и в этом, конечно, есть достаточно дьявольская ловушка (имя ей равнодушие)
если чувствуешь что музыка начинает буквально сводить стаскивать сволакивать тебя с ума значит ты включил баллады шопена в исполнении петрова; вообще до войны для меня существовало всего два повода отменить любого человека: неприязнь к фильму "мой друг иван лапшин" и мнение что рубинштейн играет шопена пизже чем петров
В конце мая Гаричев приезжал в Ереван, и немного рассказывал о своей книге. Может, кстати, и много, но я на встречу опоздала и просто уже никогда не узнаю, что там было в начале. Мне он тогда показался каким-то отстранённым, как будто не заинтересованным в том, чтобы найти нового читателя. И сейчас я из любопытства открыла Lakinsk project и пропала. Это настолько моя книга, что советовать никому не хочется. И все же рискну - вдруг она настолько же ваша, в этом случае не поделиться с моей стороны просто преступно.
я не то чтобы не заинтересован в новом читателе (очень заинтересован на самом деле) - просто не особенно умею себя рекламировать, вообще фаталист и типа "играю вдолгую": кому надо - те однажды доберутся; а реакцией я очень тронут и взволнован, спасибо!
девочка не знает, что поётсамое мудацкое занятие на фоне войны это ругаться с друзьями по совсем личным поводам и именно этим я разумеется и занимаюсь
от отношений, длившихся, кажется, с 2007 года, остался один рассказик и два стихотворения, все хорошие; ну и ничего, помянем.
houellebecq
ночь происходит не принадлежа направо от москвы спадает жатва на поездах с остатком тиража когда задрёмывает провожатый и отвечает как из гаража
другие дети на вднх лакают кровь, не знают, как распяться но осыпаются, когда проспятся уже как из песка издалека
мы всё прошли, и всё нам помогло как бы благословение легло на карты клубные без погашенья всем видно нас, и к нам на afterglow не нужно никакого приглашенья
разденься на платформе и оставь иди в свой дом, сестра ничьей свободы ключицами фарфоровыми вплавь пока что марсианские билборды просвечивают мартовский мазут угадывают, как тебя зовут