К.

чокнутые институтки москвы снуют
по резиденциям и терапиям, целясь
научиться плести камуфляжные сетки так,
чтобы это не перебивало процесс письма;
только мы с тобой и остаёмся невдалеке
правильно сосредоточены на одном
чистом проклятии, из которого можно
что угодно извлечь, подержать и убрать обратно.

все кто не слился однажды сойдут с ума –
мы и сами гуляли вдоль кромки тогда, повторяя
вслед за теми кого считали умней себя,
что всё кончится трибуналами, но сначала
трудовая повинность, карточная система
и отмена всех слов, и тебя отчаивал лай
сумеречных собак в оттаивающем посёлке,
а меня ночные белые грузовики.

что ж, мы превозмогли это: все-таки в нас что-то есть
от невинности наших родителей, для которых
ничего смертельного не изменилось; я
засыпаю опять легко, представляя тебя перед сном
вечной лисицей, проносящей меня
как щенка, высоко над сырым обугленным лесом:
в этих местах ты сечёшь ещё меньше, чем твой
скомканный подопечный, но ты охранишь его здесь.

ненависть, возведённая просто в цвет
неба, в непоправимый бесплатный праздник,
стала ещё одной нашей любовью, как
раньше в десятых детьми нас ещё верней
продлевал друг в друга один на двоих сеанс
мучениц или иди и смотри, с очевидной
оговоркой, что этот сегодняшний хоррор-фест
неизвестно получится ли досмотреть до конца.