здесь он жил и дёргался как кёртис,
и маршрутным удирающим такси
с остановок вслед кричал: ещё ускорьтесь,
сам пешком до дома через полруси
чапал, но в трамвайном сбитом парке
мог раскинуться во весь центральный неф,
рваться и сползать оцепенев,
и о лучшем не мечтать подарке.

ото всех травимый, замышлял же
на комиссии проситься в химвойска,
чтоб потом в лиловом камуфляже
порешать с районом в полсвистка,
впрочем был отогнан. что же, надлежало
самопально всё изобрести
и в конце рассчитанное жало
в городской водопровод ввести.

годы опытов и наблюдений
за полузабывшими его
шли скользя, и только беспредельней
приуготовлялось торжество,
но судьбы издёвкою голимой
тех же именно, кого старался для,
повели рукой неумолимой
в штурмовые южные поля.

в ужасе за свой никчёмный промах
он следил за списками потерь,
тряской вдов на траурных приёмах
и пустыми лицами детей,
в целом отличавшихся едва ли
от него же в возрасте, когда
их отцы его впервые приковали
скотчем к огражденью у пруда.

приходя к их школам и своими
корчами страша и веселя,
он свыкался всё неоспоримей,
что теперь они его семья
на пути к расплаву всякой плоти,
на земной налипнувшей коре,
в самой окончательной заботе
и не выбирающем добре.