Юлия Кокошко

Вот курица бегущая. Она
из снежных мух заплетена.
К ней тянут жор свой жирные жрецы.
На ней мерещатся пунцовые чепцы.
Несчастная бежит во все концы,
и там защипнутыми в клюв устами
взывает связкой звукосочетаний.
Она искрится, серебрится
и скачет с толком балерины
по недействительной канве
то вспять, то вверх,
хотя ее немного душит пелерина,
а крылья бьются по бокам, как ставни
в жилье, что арендует ветр.

Бегущая бежит к подножью летних стран
где, наконец, растает в тайну,
а может, и в небесный зрак.

А это мамки мамбы из песка,
они хотят одеть себя в шелка,
угнать баркас –
и выйти в море на большой закат,
чтоб округлить его и ошипеть.
Когда их кто-то в ярости затопчет
за то, что
не выползли в респект,
их запросто возможно воскресить:
закинуть на перерожденье в печь –
и жаловать шалавый крой лисиц,
и оживить их взоры влагой «сидр».

А вот захомутавшее меня
отчаянье: обломки, перья, камни
и сельская ругня
кружащего вертепа черных птиц –
о карлы, карлы! –
над тропами, где шел горючий брат мой,
их служба – переливы, перекаты,
и потому, куда я ни отправлюсь,
все катятся и тащатся за мной,
как голод за старухой бороной,
как убиенный за своей войной…