дописал вот такую длинную канитель. лучше повернуть экранчик конечно

К.

1.

мы не уехали так давно, что уже
сложно вспомнить куда. мы были заняты, love,
на ещё не выявленных производствах войны:
сверке с друзьями школьных японских проклятий,
сборке грибов и покраске оград.

собственно всё началось потому что мы
пересмотрели "третью часть ночи", и вот
крутим теперь головой как слепой резистант,
вытолканный наружу во время облавы,
но и это конечно самый дешёвый трюк.

2.

книги утоплены, ясный вес их забыт,
но и в саду ничему не обученном нет
ни покоя, ни тихой тупости трудовой:

стоит вмешаться хоть и на полштыка -
то-то вскрываются как из чрева китова
влажные прописи аннелид, звучащих
как роскошное женское имя не так ли, тугие
свитки куколок раскалённых до красноты,
краешки антиминсов и киноафиш.

кто это обрабатывает нас с той
стороны, пока мы колупаемся с этой?

главное не заглядываться, не вестись.

3.

огибая полночный посёлок, вдруг слышишь как
страх снимается с истощённой окрестности: то есть
эта ткацкая, ментовск‌ая, ремонтная тьма
ещё в детстве стояла так рядом, и можно же было
даже как-то погладить её.

и друзья оставшиеся ещё раньше чем мы
не вполне от неё отделяясь, и всё же каким-то
волевым продолженьем ещё осеняют нас,
только от них и способных воспринимать
утешительный возглас без сдавленного плевка.

4.

нужно жить сказано долго, и мы как-то так и живём.
всё это долго, и мы можем тоже. нас тоже
научили чему-то те южные лета. сейчас
там разинуты эти же адские баннеры, слипшись
из афиш записных пиздодуев за тело и дух
и григория лепса, но наша ленивая кровь
неминуемо движется в тех же проездах и парках,
назначает сиять общежитиям, повелевает
жерновами восточного рынка, следит
за футболом, протягивается донельзя с акаций
в первых сумерках за стадионом кубань, и у нас
как тогда по-хорошему нет впереди ничего,
кроме нашей любви, о которой единственно стало
так бессовестно говорить. нам везло и везло:
вместо нас забирали похожих на нас, только что
не вполне осторожных, а дальше взялись
за совсем непохожих, и трудно сказать перед кем
мы куда виноватей, эстонки; давайте не будем.

5.

школы и церкви стоящие высоко
за сентябрь промываются солнцем почти
до бумажной слабости, мусорной белизны.

это лучшее время, и в воскресные дни
русские поселенцы приводят детей
к рвущейся вдоль окраины трассе м7.

что внутри этих фур, откуда они и куда -
этого никому и не надо знать.

но пока мир так тонок в сияньи, пока не зима,
нужно пробовать. детские лица и облака
одинаково светятся чистым огнём жестяным.

им подсказывают не моргать, не сжимать кулаки,
вспомнить море или хотя бы ближний карьер.

вообразить, как бессмысленные надписи на бортах
просто сливаются в длинный чёрный пробел.

это сложней чем освоить велосипед,
но попроще чем выучить гимн. спустя триста, четыреста фур
кто-нибудь наконец произносит дрожа:
я не вижу, не вижу! и вздрагивает сильней.

старшие и не верят, но хвалят как могут. теперь
можно ехать на красную площадь, поклонную гору
и в другие несуществующие места.
лучшее время. столько ещё впереди.