фуга. меня всегда подбешивала пресловутая "тоска по нулевым", потому что в моем личном случае это были годы какого-то несуществования: мир скользил мимо меня как дождь по стеклу, и я о нем не особо жалел: всё было не моё: и полный разного мудачества иняз где мне дали учить максимально не мой язык; и все двадцать пять железнодорожных платформ до москвы проезжаемые туда и обратно шесть раз в неделю; и большинство книг прочитанных тогда кроме разве что путешествия на край ночи; и замызганные русские города в которые мы катались чтобы что-то такое пощупать придышаться; и букинистический ларек на курском где можно было пусто протолкаться минут двадцать перед поездом; и сеть магазинов красный куб перед восьмыми мартами и новым годом; и сокольники весной и лефортово осенью - все было мимо, и мне не хотелось ничего задержать, постоять подольше; в десятых в моей жизни возникла К. и вместе с ней мир окреп и стал что-то по-настоящему весить, я помню как в одну из наших прогулок вдоль кубани я понял как тверда эта земля под моими ногами и как это велико и обещающе; все стало одновременно сладостнее и больнее, любой догорающий летний день и мертвая кошка у дороги; в пятнадцатом году у нас родилась Глаша и сделала мир еще плотней и подробней, еще неотвратимей - и как раз тогда я начал бегать по поселку и ближним просекам и сразу почувствовал что мне нравится это пробегание мира, то есть превращение его в моих глазах обратно в ту самую ненадежную текучую массу, какой он был в моих нулевых, с той ключевой разницей что теперь я стал управлять этим скольжением; ну то есть теперь в двадцатых, когда мир уплотнился максимально (радикальное блядь путинское уплотнение) это стало уже такой неизбежной терапией (наряду с алкоголем в умеренных кол-вах и чтением канала [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ] разумеется).