Как влияет на тебя психологически город, где растёшь, где живёшь много лет?

Расскажу о малой родине, пока готовлю статью про сибирское джалло: две авторки из подборки книг в статье как раз росли в Омске.

Как вообще получается портрет жителя города?

Больше всего стереотипов существует по поводу москвичей и петербуржцев, потому что им все завидуют и обсуждают. Но на самом деле жители каждого города пытаются найти у себя что-то общее. Иногда к осмыслению подключается театр, и тогда появляются спектакли сайт-специфик (берущие сюжеты из самой местности и наблюдений) и документальные вербатимы (записанная живая речь горожан), которые стараются охватить одновременно местные мемы, легенды, говор и общую атмосферу. Я делала такие проекты трижды, в том числе и для Омска. Спектакль прожил недолго, но был, как и должен, злым и угарным.

Омичи такие, правда? Злые и угарные?

Не вполне, имхо. Злость и угар — это омич летовского извода, омич, доведенный до крайности. До этой точки кипения реальность удается игнорировать. Например, можно посвятить себя культурному ландшафту, ходить в театры, коих не меньше пятнадцати штук, или забыться в зависимостях (мемы с имиджбордов нулевых про упоротую Омскую птицу и омича-полуебка не на пустом месте выросли, траффик запрещенки из приграничного Казахстана и Китая существует как факт).

Как получился Летов из омича и почему он такой один?

Народные массы избегают точки кипения. Сходят с ума только индивидуальности. "Нечего терять" не лозунг для большинства. Вообще, когда многое в городе разворовано или сделано на отвяжись, любое выпендривание вызывает раздражение. Зачем высовываться, если никто ничего не может изменить? Ваша честность только топчется по больным мозолям. Ваша яркость только подчеркивает разруху. Творчество не нужно, если оно не отвлекает и не обезболивает.

Однако...

Однако ландшафт города далек от умеренности. В Омске много архитектурного выпендрёжа. Это капром, капиталистический романтизм девяностых и нулевых годов, которым полна российская провинция. Здания капрома разламывают пейзаж. И пересоздают его. Пыль, пыль, мусор, остатки частного сектора, панельки, панельки — оп, хрень зелёная торчит на Красном пути 24 к 1. Бесит? Ещё как. Нраица? Спустя годы, уже как-то травматически нраица.

Егор Летов не любил Омск, так говорят.

Его здесь старались удержать в психушке, так что неудивительно. Тогда зачем он возвращался сюда год за годом и записывал свои альбомы?

Потому что ему были нужны кусочки бытия, которые этому помогали. Лес на окраине, солнечный свет, глубокий снег. Своя аппаратура. Маленькая отцовская квартирка, старые шифоньеры, картинки на стенах. Золотой час, заливающий пятиэтажки на Петра Осминина. Библиотека и фонотека. Покой, пустота. И друзья, которых с каждым годом все меньше.

А вокруг шли девяностые и нулевые, и всюду возникал капром, кидая в реальность то глухие зеркальные стены, то пластиковые шутовские кубики, то кирпичные замки. Юродивое, нелепое, абстрактное и дадаистическое прорастало через угрюмый город, яростно и упрямо, точно так же, как поётся.

И всё это освещалось солнцем. И становилось именно таким, как в песнях: весело-бешеным, нежным, детским, злым и безумным.