Концепция психологической «травмы», на мой взгляд, находится в глубоком(-чайшем) кризисе и требует не просто косметического пересмотра, а радикальной наукоемкой ревизии. Потому что на данный момент, понятие девальвировалось, а мы, как практики, оказались в ситуации методологического тупика, когда один из фундаментальных «столпов» психотерапии превратился в самую зыбкую и спекулятивную категорию. Она обо всем… и ни о чем.

Главная проблема заключается даже не в том, что у нас отсутствует единый научный или теоретический консенсус относительно природы этого феномена, — а в том, что мы пытаемся оперировать понятием, границы которого бесконечно размыты. Без четкой дефиниции, рамки и формы, невозможно создать ни валидную систему оценки, ни адекватную классификацию, что превращает диагностику в пространство субъективных (лже-)интерпретаций. Собственно, и терапии адекватной быть не может, ибо не ясно, что конкретно «лечится».

Сам термин, заимствованный из медицины, оказывается предательски неточным в контексте психики. Классическое анатомическое понимание травмы как единичного, точечного удара (навроде перелома или синяка) очень редко, — а точнее, практически никогда, — отражает реальность психической жизни.

Хотя бы потому, что гораздо чаще мы имеем дело не с разовым событием, а с хроническим, протяженном во времени и формах стрессовым опытом, для описания которого механистическая метафора «удара» подходит плохо.

Ситуация усугубляется тем, что понятие вырвалось из узкого профессионального дискурса и бесконтрольно распространилось в социологию, антропологию и повседневную речь. Произошла инфляция смысла: сегодня под травмой большинство подразумевает любой дискомфортный опыт, оставивший неприятный осадок. Это бытовое упрощение, понятное на человеческом уровне, совершенно губительно для научной точности, так как уравнивает экзистенциальную катастрофу с обычной жизненной неурядицей.

Однако скепсис в отношении неудачной терминологии не отменяет реальности страдания. Опыт столкновения с непереносимым, — как бы мы его ни называли, — сохраняет свою разрушительную силу и фундаментальную значимость для формирования личности.

Особенно это касается ситуаций, когда пережитое становится архитектором новых, часто патологических, психических структур. Психика, пережившая вторжение непереносимого опыта, меняется (необратимо?) и это факт, зафиксированный в структуре мозга и нервной системы.

Это напоминает стакан, в который однажды влили яд: сколько бы мы потом ни сыпали туда сахара, пытаясь подсластить содержимое (тренингами, ассертивностью, ублажением, позитивными Я-высказываниями и тд), яд, как основа, никуда не исчезнет, ведь он уже стал частью раствора, изменив его химический состав.