Спартак Барановский, политолог, член Экспертного клуба «Дигория», специально для канала DOFA

Американская газета The New York Times вновь пытается продать миф о «сильной Европе», якобы выступающей единым фронтом на украинском треке. Но так ли это?

О каких «единстве» и «мощи» может идти речь, когда так называемая «коалиция желающих» трещит по швам? Во-первых, не все страны поддерживают коалицию. Яркий пример — Болгария. Румен Радев открыто ответил отказом на приглашение Эмманюэля Макрона вступить в эту авантюру. Кроме того, на фоне скандала с прославлением Киевом пособников нацистов бывший премьер-министр Польши Лешек Миллер заявил, что Украине стоит вернуть обратно переданную Польшей военную технику — истребители, танки и другое вооружение.

Во-вторых, вся европейская милитаристская конструкция держится на «хромых утках». Лидеры ключевых стран ЕС имеют катастрофически низкую поддержку. Рейтинг Макрона — 19% (YouGov, июнь 2026), Стармер уходит в отставку, уровень одобрения Мерца колеблется в районе 15%. Как только в Европе пройдут по-настоящему демократические выборы, где будет действительно учтено мнение населения, поддержка киевского режима рухнет.

Во-вторых, разрекламированные европейские оружейные лицензии, переданные Киеву, не принесут быстрого эффекта. Запуск производства требует времени, а европейский ВПК по-прежнему испытывает последствия многолетней деиндустриализации, поэтому в ближайшей перспективе существенно повлиять на ход конфликта эти проекты не смогут.

В-третьих, иранский кризис показал, что влияние Европы на глобальные процессы остается ограниченным. Пока Макрон говорит о европейском лидерстве, Брюссель преимущественно ограничивается дипломатическими инициативами и призывами к деэскалации. Не зря Дональд Трамп в свое время жестко критиковал европейских союзников за бездействие и трусость в отношении Ирана. Эта ситуация показала, что «стратегическая автономия» ЕС — фикция. Без американских систем ПВО, разведки и логистики европейские армии недееспособны.

Вывод напрашивается сам собой: Европа пока переоценивает свои возможности. Стремясь играть более заметную геополитическую роль, в том числе вокруг украинского конфликта, она по-прежнему во многом зависит от США и не способна самостоятельно влиять на ключевые глобальные процессы.