Заповедник на болоте

— Искусство (и книги в частности) объединяет людей, как грибница. Грибницы не видно с поверхности земли, но без неё не было бы грибов такими, какие они есть. Так же и с нами, — сказала Кармен Мария Мачадо с импровизированной сцены в крошечном англоязычном книжном магазинчике на берегу канала в Кройцберге, в двух шагах от Admiralbrücke. И зачитала кусочек из книги, которая выйдет в следующем году.

А я слушала и думала, что Берлин — это лифт. Если достаточно долго тут пробыть, то мимо тебя проедут в принципе все, кого можно было и не мечтать повидать вживую вот так без повода, случайным вечером буднего дня.

Обсуждаем тексты в международной редакции. Один попался прям неживой, с неловкими конструкциями, написанный на далекой дистанции. А нам нужно что-то живенькое.

— Жизни, — говорю, — в нем нет.

— Как мы говорим в Испании, — включается испанка, — нету крови! 🧛🏻‍♀️

— А мы в Бразилии, — говорит бразильянка, — сказали бы, что соли не хватает 🧂

Ну я как обычно. Надо культурную роль отыгрывать, но мы мы знаем, куда культурная эта роль ведет. На кладбище.

— А в России бы сказали, что в этом тексте нету души ☠️

— Hahah love it, — отвечает испанка беззаботно.

Она гостит у матери и та отдыхает в сиесту. Есть у испанки время про бескровные тексты потрещать.

Числа во французских никнеймах

Коллега-француз поделился ссылкой на свой профиль читателя, где он записывает, какие книги читает.

Я посмотрела и чуть не уснула со скуки. Ну и разумеется сервис такой никому не известен. Он им пользуется патриотично — сервис французский, хранит данные в Еврозоне и эргономично охлаждает сервера через закрытый цикл. У всех культур свой флекс, и французский мне уже знаком. Он себе даже футболки покупает только made in France принципиально.

Но зацепило меня другое.

— А почему у тебя 21 в конце имени пользователя? Имя, фамилия - понятно. А 21 - это что?

Я точно знаю, что ему уже хорошо за тридцать. На год рождения тоже не похоже.

— That’s the department number where I grew up, — отвечает бодро. Число его домашнего региона во Франции. Чтобы сразу все знали, с какого района парень. — It’s very, very common for FR people to put as a nickname their department number or postcode!

— А на машинах, — спрашиваю, — те же числа?

Те же.

That’s kind of a game when you drive to look at the department numbers of the car in front of you and guess where they’re from.

And sometimes you can hear things like “ahh obviously it’s a 75, they drive so bad” and things like that.

(75 being Paris of course)

Теперь вы знаете, в чём подозревать людей с никнеймом 75 на конце.

— А вы кстати уже задумались о том, чтобы стать донором органов? — задумчиво спросила докторка на рутинном приеме перед тем, как выписать мои обычные таблетки. Видимо, у них там свои upsale-KPI в четвертом квартале.

Я послушно задумалась.

— Думаю, сначала Германия должна выдать мне паспорт, а потом уже и я впишусь со своей стороны.

Докторка с безупречным немецким языком и явно мигрантским именем расхохоталась, похвалила шутку и поставила прочерк в бумажке.

Но я говорила вполне серьезно. Коммитмент за коммитмент, я считаю.

— Родители зовут скататься с ними в круиз, — сказала недовольно немка-студентка из Кемница.

Она учится на учительницу и её главная цель в отпуске — сэкономить деньги, потому что их мало. А родители, получается, могут себе позволить и в круиз скататься, и за неё там заплатить. Вместо этого она едет ночным поездом с подругой в купе на шесть человек и жалуется.

— Я ни за что с ними не поеду!

Соседи из шестиместного купе посмотрели на неё осуждающе.

— Но бесплатный круиз… — сказала её подруга, студентка-инженерка из Дрездена.

— Да я и так с ними вынуждена жить, потому что ничего не могу сама снять. Ещё и в отпуске их нудеж терпеть?!

Я вспомнила тиктокера, который попал на круизный лайнер для рекламной интеграции и продвижения, но вместо этого разузнал все ужасные сплетни (кто у кого зубные протезы украл) и разболтал в интернете, поэтому его мстительно с лайнера раньше времени ссадили. Кто бы не хотели разочек оказаться на его месте? С трехразовым питанием? На пару дней? Любопытно же!

— С антропологической точки зрения, — сказала я глубокомысленно, — Я бы когда-нибудь скаталась в круиз. Мне кажется, там интересное параллельное общество, совсем не видное с земли. В Штатах, я слышала, люди вообще дома продают и переезжают в круиз.

— Это правда, там действительно всрато и посмотреть интересно, — согласилась будущая учительница. — Но главное чтобы круиз был от Аиды (AIDA), а не от Моего Корабля (Mein Schiff). С одной стороны конечно премиум-олл-инклюзив. На Аиде может и одноразовая посуда попасться. Но зато ходунков на Моем Корабле значительно больше. Дом пенсионеров!

А что! Может быть, я и сама к тому моменту буду пенсионеркой. Нельзя помечтать, что ли?

Нам ведь с детства обещали: «отдохнёшь на пенсии» (чтобы объяснить, почему сегодня нельзя). Не то чтобы я технически поддерживала круизы, они адски вредны для окружающей среды.

— Мой пенсионерский корабль! — мечтательно сказала я.

— А мои родители предлагают ехать с ними в следующем году на Бали, — призналась студентка-инженерка. — Я понимаю, что это не очень красиво, ещё одна белая немка тащится в Индонезию раскрыть свой богатый внутренний мир. С другой стороны… они за меня заплатят, если мы всей семьей поедем. Как тут отказаться.

Дальше мы обсудили, что конечно это в принципе очень не састейнабл — туризм. И много культурных вопросов возникает. Но посмотреть мир… и дареному коню…

В конце концов развели растворимого кофейку, чтобы взбодриться, а то пенсионерский вайб начал накатывать даже на двадцатилетних.

Увидеть Париж

За обедом обсуждаем в офисе туристические планы.

— В принципе, съездить в Париж неплохо было бы, — говорит коллега-иммигрантка. — Представляешь, увидеть Париж!

Я не могу сдержаться.

— Увидеть Париж и умереть. Есть такое выражение, — мрачно сообщаю я.

Коллега-француз удивленно на меня смотрит. Он учил русский в университете, поэтому в целом ничему не удивляется. Но такого выражения он не знал.

Я начинаю срочно соображать. Откуда оно вообще пришло?

Из фильма какого-нибудь советского, типа цитат из «Бриллиантовой руки» или «Служебного романа», из которых я могу полностью составить философский диалог с людьми своего возраста, а зумеры не поймут, что это вообще было?

А может быть, из сборника лучших анекдотов? У меня в детстве было две части про Вовочку, а ещё я знала, где у дедушки в серванте за рижским бальзамом хранились анекдоты на тему секса.

Срочно гуглю, потому что теперь все за столом перестали есть и смотрят на меня. Надо объясниться. Читаю вслух из Википедии:

Фраза «Увидеть Париж и умереть» в русском языке появилась благодаря писателю Илье Эренбургу, который использовал её в своей книге «Мой Париж» в 1931–1933 годах.

— Вот!! — захлёбываюсь я. — Это не обычный мрачный российский экзистенциализм! Это культура! Эмигрантская!

Никто есть не начинает, пытаясь переварить сообщение. Они и слыхом не слыхивали про Эренбурга.

Я читаю вслух дальше:

Исторические факты. Первоисточник: Эренбург не придумал выражение с нуля, а переосмыслил старинную итальянскую поговорку о Неаполе — «Vedi Napoli e poi muori».

В попытке спастись я жестикулирую в сторону коллеги-итальянки.

— Есть у вас такое?.. Веди Наполи э пои муори?

— Есть, — авторитетно заявляет она, с гримаской исправляя мои ошибки произношения.

Все выдыхают и начинают есть. Мрачная эмигрантская история подтверждена романтической европейской. Значит, всё в порядке.

Но я не могу остановиться. И начинаю зачем-то рассказывать тематически связанную историю про то, как ездила в конце девяностых тинейджерски автобусным туром в Европу. Мы были в Париже. Гидесса из нашего автобуса, ответственная за пассажиров, нравоучительно заранее всем рассказала, что была у неё уже одна туристка, которая решила следовать этому правилу и повесилась в номере в последний парижский день.

— Она выбрала помереть романтично, а проблемы были у кого?! — надрывалась гидесса в микрофончик в автобусе. — У меня!!! Прибыло туристов сколько? Сорок девять! Сорок девять должно было и выехать!!! А мне пришлось сопровождать тело! Всё пошло не по плану! Я вас очень прошу так со мной не поступать!!

Коллеги тем временем спокойно ели, потому что в целом они плюс-минус ко мне привыкли. Просто заход оказался неожиданным. Могли бы например Лувр вместо этого обсудить.

Одеялко

Цик-цак! — сказала преподавательница по йоге. И повторила нетерпеливо: — Цик-цак!

Я знаю цак-цак. Это значит «давайте уже быстрее, а то заебали». Но тут было явно что-то несколько другое, хотя эмоция в целом похожая.

Я оглянулась по сторонам. Вокруг меня женщины уже послушно складывали наши йогические одеялки. Мы их постоянно перекладываем, то свернем потуже и под голову положим, то разложим полностью, чтобы коврик был накрыт. Цик-цак был явно связан с одеялом.

Цик-цак, Елена!! — терпение преподавательницы лопнуло. Она подняла одеялко, потрясла им и сложила необычно, сначала треть, потом снова треть, потом последнюю треть в другую сторону.

И тут до меня дошло. Это они так произносят «зигзаг». Zickzack!

Ожидания за границей: отмена русской культуры.

В реальности, когда я осторожно рассказываю, откуда я, новые иностранцы реагируют примерно так:

Час сказки

В среду на йоге было всего два человека. Остальные в отпусках, болели или решили прийти в другое день.

А неделя восстановительная, последняя в месяце. Так что мы с соседкой по коврику медленно лежали, распластавшись на дополнительных подушках и кирпичах.

Преподавательница вещает указания. Но поскольку мы лежим с закрытыми глазами и вообще нас пришло всего двое, то со стороны наверняка показалось бы, что она говорит сама с собой.

— Некоторые ученики, — говорит она, — жалуются, что лежать с закрытыми глазами у них не выходит. Сразу лезут в голову böse Gedanken, паршивые мыслишки. Это если они например в депрессивном состоянии. Ну или проходят через что-то значительно ужасное в жизни. А если у вас такого периода нету, тогда можно глаза и закрыть спокойненько… Ну что, вижу, вы обе закрыли. Значит, паршивые мыслишки не лезут в голову. Отлично.

Я лежу и думаю: лезут ли мне паршивые мыслишки в голову? Прохожу ли я через что-то значительно ужасное в жизни? Ну это конечно как посмотреть. На ютубе например много чего значительно ужасного можно посмотреть, как я регулярно и делаю. Значит ли это, что у меня такой период? Ну а с другой стороны мир-то у нас всех объективно один. С третьей стороны, субъективно он у всех, разумеется, совсем разный.

Тут можно было бы задуматься, достаточно ли паршивые это мыслишки сами по себе, но пора было вставать. Мы перелегли в другую позу на другие подушки и кирпичи. Преподавательница снова завела шарманку. На этот раз про ямы и ниямы.

Первая яма, — говорит, — это ахимса. Ну, ненасилие. Вот Ганди… хм хм. Ганди, как мы все знаем… он был за ненасилие. Это с точки зрения йоги тоже важно.

А я лежу и думаю: ну ведь неправда же. То есть конечно он был за ненасилие в политическом смысле. Но в личном, к окружавшим его женщинам, совсем наоборот. И как тогда считать? Была ахимса или нет? Я думаю, что скорее нет. Это уже довольно паршивые мыслишки, про Ганди-то вспоминать.

Тут снова пора было вставать, и преподавательница немного застеснялась, что в этот раз так много получилось теоретического. Поэтому неловко пошутила.

У вас сегодня, — говорит, — вместо йоги вышел Märchenstunde, час сказки! Вот как в детском саду! Помните же!

Помимо ужасной манной каши и недобрых детей, а также недобрых воспитательниц, я из детского сада никакого часа сказки не помню. Говорю: не было у меня такого. Не с чем сравнить.

Да и на ночь мне не читали сказок. Времени ни у кого в семье на это не было. В девяностых взрослым приходилось заниматься чем-то совсем другим. И глаза им наверняка было в то время страшновато закрывать. Вот у них совершенно точно был такой период.

Es wird Zeit! — авторитетно заявляет преподавательница. Значит, теперь самое время лежать под час сказки. Давно пора!

Я в целом не против.

Красные гвоздики

Первый прайд в моей жизни, — сказал мой новый немецкий небинарный знакомый, — был в Петербурге.

Я даже кивнуть не смогла. Просто вытаращилась.

Мы сидели в социалистическом баре. На столах в вазочках стояли красные гвоздики. Мы ждали, пока остальные подтянутся. Надо было обсудить планирование демонстрации.

Новый знакомый перешел на ломаный русский.

Я учился… два года. Жил на… Приморская!

Когда, говорю.

2015-2017.

Я задумалась.

В 2015 я уже год как вернулась (в тот же Петербург) из первой неудачной попытки эмиграции и была вынуждена пойти работать в офис. На прайд меня тогда не тянуло. Новости о нем я пролистывала — там всегда кому-то били морду. От политики, от которой сбежать в эмиграцию не получилось, меня в целом мутило. Я ощущала бессилие от неспособности выбрать собственную судьбу или поменять в жизни хоть что-нибудь значимое.

Не сумев эмигрировать, я тогда ударилась в работу. Это меня и до того не раз спасало. Социально одобряемый способ отвлечься от реальности. Но приводит обычно к выгоранию, особенно когда изо всех сил стараешься не смотреть в какую-то другую сторону.

И вот мы здесь. Берлин, чай со свежей мятой в высоком стакане. Гвоздики на столе. До эмиграции я в основном боялась думать о политике. Казалось, подумай я о ней, она меня укусит за жопу. Хотя политике было все равно. Даже когда я не думала, она кусала.

А теперь я почти ни с кем питерским из того периода и не общаюсь, — подвел итог мой новый знакомый.

Да я, по сути, тоже. Остались из тогдашнего времени знакомых буквально единицы.

С 2015-2017 уже прошли не что годы, а — эпохи. Одна за другой, а когда и вперемешку.

И наверное еще пройдут. А пока мы сидели за столиком, к которому продолжали прибывать новые собеседницы.

Нам надо было строить планы на следующий год. И готовиться к пленуму в понедельник.