Ещё совсем недавно нефть была, пожалуй, самым глобальным товаром на планете. Один и тот же баррель оценивался через несколько мировых эталонов, а разница между регионами воспринималась преимущественно как вопрос качества сырья и стоимости доставки. Сейчас эта конструкция начинает расползаться.

Мы привыкли обсуждать себестоимость нефти исходя из того, сколько стоит поднять баррель из земли. Но сегодня эта цифра всё меньше говорит о реальной стоимости нефти для конечного покупателя. Баррель нужно вывести с месторождения, доставить до терминала, найти танкер, застраховать груз и судно, профинансировать сделку, обеспечить проход через опасные акватории и в итоге довезти сырьё до конкретного НПЗ. В условиях, когда Ормуз, Баб-эль-Мандеб и другие узкие места превращаются из обычной логистики в политический и военный фактор, стоимость маршрута начинает конкурировать со стоимостью самой добычи.

Поэтому происходит принципиальное изменение: себестоимость нефти перемещается от скважины к маршруту. Месторождение с очень дешёвой добычей уже не обязательно даёт дешёвый баррель потребителю. И наоборот, более дорогая добыча может оказаться экономически выгоднее, если между производителем и покупателем существует короткая, безопасная и гарантированная инфраструктура.

Но есть и второй, пожалуй, ещё более важный процесс. Биржевая котировка нефти всё меньше отражает полную стоимость конкретного физического барреля «на земле». Brent, WTI и другие эталоны остаются финансовыми ориентирами, однако реальная физическая нефть торгуется с премиями и дисконтами, которые всё сильнее зависят от географии, доступности флота, страхования, санкций, способов оплаты, качества сырья и возможности вообще провести груз из точки А в точку Б. В спокойном глобальном рынке эти отклонения были относительно управляемыми. В раскалывающемся мире они могут становиться определяющими.

Иными словами, бумажная нефть и физическая нефть начинают расходиться. На экране может существовать одна цена барреля, а в конкретном регионе реальная цена его получения — совершенно другая. Более того, в отдельных ситуациях важнее становится уже не вопрос «сколько стоит нефть?», а вопрос «есть ли она физически здесь и сейчас и можно ли её сюда доставить?».

Как раз об это я объяснял подробно на вчерашнем стриме.

Это и есть начало регионализации нефтяного рынка. Вместо одного глобального барреля постепенно возникают несколько нефтяных контуров со своей логистикой, валютами расчёта, системой страхования, набором поставщиков и собственной ценой физической доступности ресурса. Китай получает одну нефть и на одних условиях, Европа — другую и по другой логике, США всё больше опираются на собственный контур, а Евразия строит свои транспортные и расчётные маршруты.
И нефть здесь, вероятно, только первая. Если физический рынок начинает отрываться от единой мировой биржевой цены, та же логика постепенно будет распространяться на остальные стратегические товары. В первую очередь — продовольствие, зерно, удобрения, медь, алюминий, никель и другие металлы. Для них так же важны порты, железные дороги, энергия, страхование и политический доступ к маршрутам.

В результате привычная формула «мировая цена плюс доставка» может начать работать всё хуже. На её место приходит другая: региональная доступность плюс стоимость контроля над цепочкой поставок.

И это уже гораздо более серьёзный процесс, чем очередной скачок нефтяных котировок. Перед нами постепенный распад единого мирового товарного рынка на несколько физических зон.

Уже сейчас цена на экране показыват стоимость бумаги. А настоящую цену стратегического товара всё чаще определяет ответ на простой вопрос: можешь ли ты реально получить его на своей территории.