Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь последние отблески света, которые постепенно растворялись в густеющем сумраке. На тёмно-голубом небе остались едва заметные редкие облака. Лёгкие порывы ветра пробегали между деревьями, заставляя листву тихо шелестеть. Трава мягко колыхалась, опавшие листья, кружась по земле, негромко шуршали под ногами.
Вокруг царила глубокая тишина, не было слышно ничего, кроме звуков природы.
Дафна всегда приходила на кладбище именно в такое время, когда там не оставалось ни души и никто не нарушал ее одиночество, оставляя наедине с собой. Ей нравилось, что в эти минуты ей не приходится сталкиваться с чужими взглядами, отвечать на вопросы. Здесь можно было просто молчать. Можно было ненадолго забыть обо всех делах и позволить мыслям идти своим чередом.
Могила, возле которой сидела Дафна, всегда была ухожена. Рядом росли белые лилии — любимые цветы её матери. Их нежные лепестки едва заметно покачивались от ветра, и Дафна невольно задерживала на них взгляд. Такие же цветы раньше росли в саду их поместья и почти всегда стояли в вазе на небольшом столике в гостиной. Белые лилии давно стали чем-то большим, чем
Старшая Гринграсс часто приходила на кладбище. Иногда — чтобы прибраться, иногда — во время, когда она скучала. Когда у неё случались неудачи или что-то шло не так, она приходила к могиле матери и просто молчала. Ей не нужны были ни советы, ни утешения, ни попытки убедить её, что всё обязательно станет лучше. Она лишь сидела рядом с могилой матери, позволяя тишине постепенно заглушить всё то, что творилось внутри.
Для кого-то подобная атмосфера могла показаться пугающей. Глухая тишина, вечерний сумрак, шорох листвы и неизвестные звуки. Но Дафна здесь чувствовала себя спокойно. Это был её единственный способ вновь побыть рядом с матерью.
У Дафны никогда не было по-настоящему близких и доверительных отношений с родителями. С детства она привыкла слышать наставления и упрёки о том, как должна себя вести, что обязана делать, с кем ей следует общаться и какое впечатление производить на окружающих. В их семье слишком многое определялось правилами, ожиданиями и тем, что считалось правильным.
Но в некоторые моменты Мариэла относилась к дочери более мягко, в ней появлялась та самая тихая, женственная материнская любовь, которой Дафне иногда не хватало. Мариэла могла быть нежной, заботливой, и именно эти редкие мгновения оставили в душе Дафны след, который не исчез даже после её смерти. Порой в характере Дафны иногда откликались черты матери. Женственность, изящество, мягкость движений — Мариэла передавала дочери не словами, а собственным примером. Люди замечали это и нередко сравнивали Дафну с матерью, вспоминая, какой Мариэла была в молодости, какой её запомнили окружающие.
После её смерти на званых ужинах, встречах и похоронах Дафне и её сестре приходилось слышать бесконечные слова сочувствия. Люди подходили к девочкам Гринграсс, склоняли головы и произносили правильные, заранее заготовленные фразы о потере и соболезнованиях.
Дафна ненавидела эти слова.
В большинстве из них не было ни искренней боли, ни настоящего сожаления. Лишь холодная вежливость, продиктованная приличиями и необходимостью сказать хоть что-нибудь в подобной ситуации. Очередные бесчувственные сожаления, которые произносили только потому, что так было принято. Это сильно раздражало Дафну. Но она никогда не показывала этого. Каждый раз девушка лишь спокойно слушала, слегка кивала и холодно соглашалась, сохраняя на лице безупречное выражение. Она умела скрывать свои настоящие чувства слишком хорошо, чтобы кто-нибудь мог догадаться, что на самом деле творилось у неё внутри.
Здесь она могла просто посидеть рядом с матерью в тишине. Пусть даже между ними теперь оставалась лишь холодная каменная плита, несколько белых цветов и воспоминания, которые Дафна бережно хранила где-то в глубине.
Everything around remained the same. Only one person was no longer there.