— Простите, — говорю я, — а чем отличается «Сестрорецкий» кулич от обычного? — спрашиваю на кассе в «Вольчике».
— В «Сестрорецком» — творожное тесто, а в обычном — обычное. Ну, «Сестрорецкий» — это как творожный кекс с изюмом.
— Прекрасно. Давайте «Сестрорецкий».

На вкус он оказался как… ну, обычный кекс с изюмом. В детстве я изюм терпеть не мог и всегда его выковыривал. А сейчас вроде бы ничего. Но прежнее чувства торжества улетучилось, когда куличи раз в год, теперь ешь хоть каждый день.

***

На улице — сладкий, почти липкий запах весны. Земля наконец-то оттаяла, выдохнула. Или — будто время, наконец, пошло. Вспоминаю книгу «Лангольеров» Стивена Кинга — там, в безвременье, не было ни запахов, ни вкусов, ни звуков. Только серая стерильность. И людей, кстати, тоже не было. Как и здесь пару месяцев назад. По сравнению с нынешним плотным потоком на Невском, в январе тут была практически пустота. Сейчас город ожил, зашумел, стряхнул скованность зимы, разгонешался. В апреле двадцать четыре градуса! Я даже вышел без плаща.

«Близость к Балтийскому морю и постоянное влияние воздушных масс с Атлантики не даёт температуре сильно падать», — пишет Гугл если спросить его о причинах странных дел с погодой в Петербурге.

Морозы просто не могут пробиться через мягкую атлантическую подушку. Вот почему в Питере чаще всего зима — это не минус двадцать с хрустящим снегом, а вечный серый плюс один, дождь, слякоть и ледяной ветер, от которого хочется закопаться в себя и поставить статус: «временно не беспокоить».

Не холодно. Просто стабильно меланхолично.

Но вот теперь — будто бы прошло. Меланхолия спала, прошла. Подействовали антидепрессанты в виде зачастившего солнца.

***

Перед Пасхой Владимирский храм оцепили: рамки, охрана, металлоискатели. Не пройти мимо, как я обычно хожу — с Невского в сторону дома. Теперь надо обходить. Или зайти и освятить купленный кулич.

В «Буше» я купил шоколадный — верхушка чёрная, сам — мягкий, коричневый и внутри.

Мы, явно, всё дальше от бога.