Седьмое марта — самый весенний день. Восьмое хоть и ближе к тому часу, когда почки на ветках набухнут робкой апрельской бархатистой листвой, но уже не стыло. Не настолько холодно, что можно смело ходить в пальто, отправив пуховик в шкаф до октября. Снег подтаял, обратился мутной водой стёкшей в ливнёвку.

Во всём чувствуется приближение нового начала. Внутри зарождается чувство непременно светлого.

Я спускаюсь на «Владимирскую» в самый час пик, сталкиваюсь с волной, с потоком людей из прибывшего поезда. Люди ещё в тёмных пальто, плащах, шарфах и снудах, но именно седьмого марта поток разбавляется цветами: тюльпаны, пушистая мимоза… девушки идут с букетами и улыбаются. Будят сонный промерзший город. Понятно, что это корпоративы в честь праздника, часто попросту напускное, но всё равно согревает.

Поднимаюсь наружу — и всё не утихает: бабушки у выхода продают ирисы, жёлтые тюльпаны, желтушно желтая мимозу. Седьмого марта — так контрастирует с серьезным серым Петербургом, мокрым тёмным асфальтом, каменными домами. Люди больше кутаются в пуховики, ходят нараспашку, не так куда-то спешат. То ли в преддверии длинных выходных, то ли пытаются своим теплом скорее согреть город — помочь весне раскатиться по проспектам и скверам, дворам и закоулкам.

На газонах робко пробивается зеленая трава... Деревья еще голы, но уже живут, душат, выглядят бодрей. Еще небо вчера было такое чистое, голубое.

Суть в том, что всё вокруг готово к новой, непременно счастливой, жизни. Оттого внутри так радостно: плащ застёгивать я уже не хочу и не прячусь в чёрный капюшон. Даже в наушниках заиграл бодрый трек — “Rolls Royce Phantom” Славы КПСС, Скурта и Мазелова.

Иду по Гороховой, взглядом цепляюсь с милой девушкой с букетом белых альстромерий и розовых роз. И само как-то вырывается:

— С наступающим, — говорю, глядя в её лучистые серые глаза.

— Спасибо, — со смущенной счастливой улыбкой сказала она.