Психологический эффект усиливался тем, что русская пехота традиционно славилась штыковыми атаками. Суворовское «Пуля - дура, штык - молодец» к концу XIX века превратилось в устойчивую тактическую доктрину. Противник знал: если русские подпустили на дистанцию удара, пощады не будет. В немецких окопах Первой мировой ходило выражение «граненая смерть» - так называли русский штык, и страх вызывала сама игольчатая форма, независимо от числа граней. Японские офицеры в 1904 - 1905 годах отмечали, что русские штыковые удары оставляют «страшные раны, от которых нет спасения». Солдаты боялись не столько самого удара, сколько его последствий: мучительной агонии, отсутствия помощи и почти гарантированной смерти. В письмах и дневниках немецких солдат встречаются признания, что они боялись не пуль, а именно штыковой атаки, потому что раненые от штыка почти не выживали.

Стоит упомянуть и о терминологической путанице. Трёхгранным обычно называют штык к винтовке Бердана, а к винтовке Мосина образца 1891 года полагался четырёхгранный игольчатый штык. Но в народной памяти и в мемуарах эти понятия слились. «Трёхгранный» стало нарицательным синонимом игольчатого штыка вообще. Это лишний раз показывает, как миф упрощает реальность: важен не точный чертёж, а ощущение, которое оружие оставляло в сознании.

Существует расхожее мнение, будто трёхгранные штыки запрещены международными конвенциями как «негуманное оружие». Это не более чем миф. Ни Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, ни Женевский протокол 1925 года не содержат запрета на штыки любой формы. Причина проста: штык это холодное оружие, и его «гуманность» никогда не регулировалась. Миф, вероятно, возник из-за смешения с запретом на разрывные пули, которые действительно были осуждены. Но если юридического запрета не было, то был запрет иного рода - моральный, тот самый, что рождается из опыта. Трёхгранный штык не попал в списки запрещённого оружия, но попал в коллективную память как символ беспощадности.

Моральный парадокс заключается в том, что оружие, убивающее мгновенно, часто считается более гуманным, чем то, которое убивает медленно. Но пуля, разрывающая внутренние органы, тоже не оставляет выбора. Разница лишь в том, что штык делал смерть видимой, осязаемой, почти рукотворной. Он требовал близости. Чтобы нанести удар, нужно было подойти вплотную, увидеть глаза врага, почувствовать сопротивление тканей. Это делало штык не только физически, но и психологически тяжёлым оружием. Солдат, переживший штыковую атаку, менялся навсегда.

И всё же главная причина страха была не в самой стали, а в условиях, в которых приходилось воевать. Русская армия начала XX века не всегда могла обеспечить быструю эвакуацию раненых, не говоря уже о современной хирургии. Антисептики были примитивны, наркоз редкостью, переливание крови - почти фантастикой. В таких условиях даже небольшая колотая рана становилась смертельным приговором. Штык умножал беспомощность медицины на беспощадность геометрии. И именно это сочетание: узкий канал, смыкающиеся края, внутреннее кровотечение, инфекция и отсутствие помощи делало его по-настоящему страшным.

Если посмотреть на него философски, то трёхгранный штык - это зеркало своей эпохи. Он появился в момент, когда массовая армия, массовое производство и массовая смерть стали нормой. Он был дёшев, прост в изготовлении, надёжен и смертоносен. Он не требовал ни обучения, ни силы, ни искусства. Он был оружием системы, а не героя. И в этом заключалась его особая жуть: он превращал смерть в технологический процесс. Удар, прокол, смыкание краёв, внутреннее кровотечение, инфекция, агония - всё это шло по почти автоматическому сценарию. Человек умирал не от гнева врага, а от физиологии и отсутствия медицины. В этом смысле трёхгранный штык был не просто оружием, а приговором, вынесенным самой историей.