Континуум дрейфа

Работа Михаила Чулова «Shattered but sold» («Разбито, но продано») представляет собой концептуальный объект, где эстетизация и коммодификация разрушения становится центральной темой. Визуальное воспроизведение процесса физического распада предмета искусства, оказывается здесь зафиксировано в момент его перерождения в новый статус. Прозрачный, почти что невидимый объект, расколотый на множество кусочков и склеенный с помощью золотистой эмали наглядно показывает, как простые и ясные вещи превращаются в глубокие произведения искусства, обладающие значительной материальной и духовной ценностью.

Превращая разрушение в капитал Михаил Чулов, очевидно, вступает в заочный диалог с Бэнкси, уничтожившим собственную работу «Девочка с шариком» прямо во время аукционных торгов. Тогда, в 2018 году эта работа была куплена европейским коллекционером за £1,04 млн ($1,4 млн), но уже через три года уникальный «разбитый» шедевр был продан за рекордные для Бэнкси £18,58 млн ($25,4 млн). Таким образом акт разрушения не обнуляет стоимость произведения искусства, а приумножает её, становится «добавленной стоимостью», признаком «уникальности».

Если Бэнкси высмеивал поглощение протестного искусства рынком, то Чулов в своей работе фиксирует этот парадокс: даже «разбитый» (в физическом или моральном смысле) объект остается товаром, пока на него есть спрос.

В этом контексте нельзя не вспомнить популярный в искусствоведении и арт-критике миф о «проклятом художнике» — несчастном, отвергнутом творце, чья титаническая личность воплотилась в слишком уникальное для понимания мещанами искусство. Венсент ван Гог, Амадео Модильяни, Анатолий Зверев... — мы уже не можем воспринимать их наследие без оглядки на трагическую биографию, без смутного чувства вины за собственную благополучную заурядность.

Рынок и публика любят образ уязвимого творца, так как это придает работам ореол искренности и сакральной жертвенности. Покупая работу такого автора, коллекционер приобретает не просто холст, а «частицу боли» и причастность к трагедии. Работа Чулова «Shattered but sold» как раз деконструирует этот механизм: она прямо заявляет, что состояние «разбитости» (душевной или материальной) — это самый ходовой товар в индустрии искусства.

Михаил Чулов. Shuttered but sold, 2026

Так о чем это нам говорит? Как новое поколение художников упаковывает философию в мемы

Работа Fragile meaning («Хрупкое значение») представляет собой классический «реди-мейд» объект. Здесь сильно помятая, «травмированная» картонная коробка оказывается помещенной в идеально чистый стеклянный куб, установленный на белоснежном музейном постаменте. На стеклянной «оболочке» нанесены пиктограммы «хрупкое» и «верх», что позволяет идентифицировать ее как упаковку, однако парадокс состоит в том, что защитная капсула оказывается гораздо более хрупкой, чем ее содержимое.

Подробнее о новых московских концептуалистах читайте в новой статье для журнала ST.ART

Михаил Чулов. Fragile meaning, 2026
Михаил Рубанков. «Неба синь / Моря гладь», 2023
Иван Симонов «Скатертью дорожка», 2023

Герметичная стеклянная капсула, внутри которой на чёрном основании покоится необычное минеральное образование. Оно напоминает необработанный камень, покрытый ярко-синими кристаллами (похожими на азурит) и охристыми вкраплениями. Композиция дополнена тонкими металлическими антеннами-проводниками и миниатюрной прозрачной деталью сверху, что придаёт предмету вид высокотехнологичного прибора или внеземного организма, зафиксированного для изучения.

Вдохновляясь романом Карла Сагана «Контакт», Калянова исследует идею о том, что глубокий внутренний опыт и межзвёздное путешествие — это процессы одного порядка. В отличие от популярных антиутопий, это проект позитивного футуризма, где воображение становится главным инструментом выживания и созидания.

Создание поддельных древностей, технологий будущего или реликвий несуществующих сообществ — мощный инструмент художественной мистификации и эскапизма. В случае Каляновой создание предметов «из будущего» (Speculative Design) помогает протестировать сценарии развития человечества. Обыденные предметы, найденные в личной «кунсткамере», трансформируются в артефакты будущего. Это не просто декоративный жест, а попытка ментальной трансгрессии — выхода за пределы текущего политического или экологического кризиса через визуализацию иного быта.

Побег из текущей реальности через такие артефакты — это не слабость, а активное действие. Создавая физический предмет из «другого мира», художник делает этот воображаемый мир осязаемым, предлагая зрителю безопасное пространство для интеллектуального и эмоционального дрейфа.

Графические работы Алёны Каляновой из серии «KS-250388» выступают в роли визуального протокола той самой воображаемой экспедиции. Если объект в капсуле был материальным свидетельством, статичным артефактом, то рисунки — это фиксация процесса трансформации пространства. Они иллюстрируют ту самую границу, где научная фантастика (космические технологии) встречается с «философией внутреннего опыта». Тонкие линии, напоминающие провода или схемы, соседствуют с хаотичными пятнами, показывая, что в мире «KS-250388» техника и дух неразделимы.

Объекты и акварели с выставки выставки Алены Каляновой «KS-250388» в Ruarts Foundation (Трубниковский пер. 6)

Хелен Плакроуз, Джеймс Линдси. «Циничные теории»
Яша Мунк «Ловушка идентичности»

Две книги об одной проблеме современности, которая и американцев-то касается скорее по касательной, а для отечественного обывателя вообще становится загадкой. Речь в них идет о спорах и спорщиках по поводу притеснений меньшинств, и о том, как попытки построить общество Социальной Справедливости приводит к взаимной паранойе, культуре отмены и вторичной сегрегации меньшинств ради собственной безопасности.

«Циничные теории» — более комплексное и глубокое сочинение с подробным обзором всех крупных теорий СЖВ, но одновременно с этим более бойкое. Я не согласен с авторами по поводу того, что ни все называют «постмодернизмом», хотя они сами признают, что Фуко с Бодрийяром вряд ли согласились бы с идеями своих «последователей».

«Ловушка идентичности» сосредоточена проблемах, которые борцы за права меньшинств создают для самих же меньшинств.

Обе книги написаны с позиций классического либерализма

Скульптура Аркади Котанджяна «Дисциплинарный я» — это провокационный автопортрет, исследующий границы личной свободы, самоконтроля и давления внешних институтов.

Работа представляет собой фигуру самого художника, застывшую в неестественной и физически напряженной позе: он стоит на голове на массивном темном основании, напоминающем кусок необработанного грунта или асфальта. Вытянутое в струну тело, облаченное в повседневную одежду (светлые брюки и темную рубашку), подчеркивает состояние предельной концентрации и одновременно — подавленности.

История создания этого произведения неразрывно связана с темой внешнего запрета и институциональной дисциплины:
Изначально Аркади Котанджян планировал реализовать еще более радикальный образ. Фигура должна была быть подвешена к потолку за стальной крюк, проходящий сквозь рот. Это должно было стать метафорой насильственного безмолвия и абсолютной беспомощности человека перед системой.

Однако, кураторы «Свободных мастерских» не одобрили этот проект. Возможно, они сочли его чрезмерно жестоким, возможно, их требование было обусловлено техническими трудностями. Как бы то ни было художнику пришлось «перевернуть» концепцию, выбрав стойку на голове как альтернативный способ выражения фуколдианского самодисциплинирования ради институционального признания.

Судьба работы оказалась столь же драматичной, как и её концепция. Впервые «Дисциплинарный я» был представлен на вернисаже выставки «Видовые особенности» в Московском музее современного искусства (ММОМА). Однако выставка так и не была открыта для широкой публики, по официальной версии — в связи с техническими проблемами. Более того, вся информация о ней была оперативно удалена с официального сайта музея, что сделало произведения Аркади Котанджяна символом цензуры в современном российском искусстве.