Евгений Наумов о выставке «Слава и Север» Насти Миро и творческого объединения «Площадка 112» в Фонде культуры «Екатерина». Часть 2:
Еще большей документальностью наделены видеоработы «Цель уже была» и «Слава и Север», последняя создана совместно с участниками театрального кружка посёлка Амдерма «Флюорит». В этом спектакле морозный полюс, обретший физическое воплощение в принцессе Севера, околдовывает мальчика Славу и многих других, пустившихся за ним в путь героев. Реальность смешивается здесь со сказкой, примерно так же, как мистические элементы сочетаются с гиперреалистичной живописью Насти Миро.
Уделим немного внимания картинам-рельефам из серии «В направлении на Север» Всеволода Саплина, помещенным в на стене отдельного зала. Здесь также возникает лирический герой, возвращающийся в свой Дом по заснеженной тундре. Осязательная достоверность и метафизическая недосягаемость в этих работах сплавлены иначе, чем в гиперреализме Насти Миро. Они наделены буквальной вещностью, так, что их можно ощупать, но тактильная информация не сможет ничего прибавить к визуальному ряду. Смазанный, будто увиденный с большого расстояния пейзаж, похож на полустертое, лишеное деталей воспоминание — вот сугробы, вот небо, вот поселок между ними, но приблизиться к ним нельзя, как нельзя вернуться в один из дней детства. Однако чем дальше человек отдаляется от этого дня, тем он ярче и притягательнее предстает на внутреннем экране его разума, поэтому Всеволод Саплин предлагает рассматривать свои работы через перевернутый бинокль.
Выставка «Слава и Север» становится размышлением о соотношении вечного и преходящего, неизменного и случайного, начала и завершения жизненного пути. Авторы фиксируют ускользающую красоту северных ландшафтов и арктических поселков, интерьеры забытых во льдах кораблей, домов и метеорологических станций, превращая суровый край в пространство метафизического поиска и обретения внутренней тишины.
Евгений Наумов о выставке «Слава и Север» Насти Миро и творческого объединения «Площадка 112» в Фонде культуры «Екатерина». Часть 1:
Выставка «Слава и Север» объединила двух художников, каждый из которых представил свое видение Заполярья: Настя Миро — в ставшей привычной гиперреалистической живописью с нотками мистики, Всеволод Саплин — в пастозной манере, делающей картины похожими на абстрактные рельефы. Текстуальное сопровождение выставки представляет Крайний Север как некий метафизический Дом, куда зритель вместе с героем возвращается через бескрайнюю заснеженную тундру.
Живопись Насти Миро представляет собой уникальное прочтение гиперреализма, где техническое совершенство служит не самоцелью, а инструментом для исследования чуждых для обыденного сознания, труднодоступных и исчезающих пространств — открытого космоса, заброшенных индустриальных объектов, поселков за полярным кругом. Акцент на избыточной детализации создает эффект «сверхреальности», где повседневные предметы и лица приобретают монументальность и драматизм. Художница виртуозно работает с фактурами, будь то холодный блеск металла, рыхлость снега, колючки инея, ворс ковра, складки ткани, так что картина приобретает эффект «сверхприсутствия» превращаясь в окно в иную, предельно осязаемую реальность. Однако окончательному погружению зрителя в эти работы мешает эффект «неправильности», когда одни элементы картин кажутся противоестественно искаженными, другие — неуместными, что в совокупности с предельной «тактильностью» этих изображений порождает эффект «зловещей долины».
Представленная на выставке «Слава и Север» альтернативная реальность чужда человеку — это «стерильные» территории, очищенные от суеты, что рождает чувство легкой тревоги и светлой ностальгии одновременно. Именно под действием ностальгии герой возвращается домой, в единственное теплое и наполненное яркими красками убежище посреди белой холодной пустыни. По дороге он встречает множество мистических напоминаний из детства — маленькая красная обезьянка Анфиса, юла, кошка в окне, трехколесный велосипед, транслирующий голос бабушки телефон. Путь через бескрайнюю заснеженную равнину становится для зрителя метафорой возвращения к истокам — тому празднику Нового Года, когда он загадал, кем станет во взрослой жизни, и раскрутил исполняющую желания игрушку.
Чтобы вернуть посетителя выставки из путешествия во внутреннюю тундру, и напомнить, что занесенные снегом населенные пункты Крайнего Севера существуют, и там живут настоящие люди, там растут настоящие дети, чей опыт непостижим для среднестатистического москвича, Настя Миро и Всеволод Саплин отдали целый зал масштабной тотальной инсталляции артефактов из этого мира. Собранные здесь карты и схемы, таблички, талончики, трудовые книжки, фотографии, разнообразные загадочные приборы должны доказать зрителю, что жизнь за полярным кругом вполне реальна.
Маргарита Сабашникова, племянница братьев-издателей, первая супруга Максимилиана Волошина. Художница. Член антропософского общества.
Первая часть мемуаров очень интересна описанием быта зажиточной и образованной купеческой семьи. Встреча с Львом Толстым, другими представителями московской научной и литературной интеллигенции. Наивный религиозно-магический взгляд на мир, который Маргарита сохранила на протяжении всей жизни. Особенно меня поразило, как семейство Сабашниковых в полном составе с прислугой путешествовало по Европе в течении нескольких лет, чтобы немного сэкономить. Когда-то жизнь в Париже была дешевле, чем в Москве, однако.
Чуть не попав в сети мистического любовного треугольника Вячеслва Иванова и Лидии Зиновьевой-Аннибал Маргарита снова вырвалась в Европу, где почти что случайно попала на лекцию Рудольфа Штайнера.
Дальше в мемуарах очень много места отведено антропософскому учению. Только в конце появляется очень интересная часть, про жизнь в Маргариты в революционной Москве и Ленинграде. В частности, она работала в лекториях наркомпроса вместе с Блоком.
Любопытно то, как Маргарита Сабашникова смотрит на задачи искусства. Всю жизнь она пыталась нащупать путь между реализмом и абстракцией, найти истинно духовное творчество, способное преобразовать человечество. При этом она отвергала мистическое искусство своих товарищей по антропософии, по-видимому, близкое символизму, полагая его слишком мозговым. Сама она к концу жизни пришла к своеобразной экспрессивной иконописи
