У Стругацких человечество, эволюционируя, разделяется на два вида, и новый вид (людены, от homo ludens, "человек играющий" и анаграммы "нелюдь") отличается от нас с вами умом, в позитивном смысле.

А вот у Громова тоже два вида, но новый — "адаптанты" — наоборот, глупее и ниже нас культурно:
"... основная черта, выделяющая адаптантов из основной массы человечества, — суть острая интеллектуальная недостаточность при сохранении и даже совершенствовании адаптивного поведения, отсюда и видовое название."

Но и нормалек:
"— Кстати, — сказал Бойль, — я говорил вам о том, что у адаптантов аномально низкая чувствительность к спиртному? Нет? Представьте, это выяснилось совсем недавно. Оказывается, это им и не нужно: их щитовидка непрерывно выделяет вещество, заменяющее алкоголь. Они как бы пьяны сами собой, особенно в момент между действием раздражающего фактора и ответной агрессией. Возможно, в каком-то смысле они счастливее нас с вами."

Постепенно наши конкуренты сбиваются в стаи, ведь:
"... До каждого скрытого адаптанта рано или поздно доходит, что преподаватель тоже уязвим. И тогда в его глазах внезапно вспыхивает бешенство, такое, что нормального человека просто отшатывает в сторону. Важно не прозевать этот момент. Жуткое бешенство, нечеловеческое. В сущности, адаптант и есть не человек, только он этого не знает. Любопытная это штука — глаза адаптанта. Такой же видовой признак, как шерсть у мамонта, и подделать невозможно: адаптанты нутром чуют чужого. Если бы мы могли внедрять своих людей в уличные стаи, в городе, пожалуй, можно было бы жить."

И важнейшая особенность:
"Человечество как вид давно уже теснимо на всем фронте и неуклонно проигрывает адаптантам, которые вдобавок размножаются куда быстрее, а их самки постоянно беременны."

***

Вот это образ: глобальное похолодание, развалины постсоветского мегаполиса, и идет штурм "роддома" адаптантов (расположенного в обычной многоэтажке)!

Людям (обычным) морально сложно, но это необходимо было сделать:
"Я чувствовал облегчение. Теперь я понял и признался себе, что держало меня в напряжении и чего я боялся: не того, что мы не справимся с теми, кто здесь засел, нет. Я до жути, до пота и побеления щек боялся, что в этом доме опять окажется своеобразный, ни на что не похожий «родильный дом» адаптантов, как это уже было однажды, и я боялся того, что нам неизбежно пришлось бы сделать с этим «родильным домом». Это тоже было. Мы сделали это, но никто из нас не хочет об этом вспоминать. Может быть, в этом и заключается самое ценное, спасительное свойство человеческой памяти: уметь не вспоминать, не напоминать себе, когда не удается забыть. На старости лет мне только и останется — не вспоминать…"