коммуны лор

[… агрессия выходит изнутри, по-ядовитому обжигающей, стекающей с края губ, окровавленной вязкой слюной; зубы скрипят от ненависти, переворачиваемой всё под гниющей плотью, трясущейся от невозможности унять сдерживаемую всеми силами злость; голова кипела от переизбытка желчи, проникающей уже в мозг, отключая любую мизерную способность к мышлению. «Мыслить в Подсознании невозможно» - так писали в Правительстве. «Переваривание тел в гнили собственной искаженной и вывернутой наружу дряни из коммуновской плоти» - так писали в Правительстве. «Точка невозврата начинается в Подсознании» - так писали в Правительстве.
«Смерть Сознания» - так было на самом деле…]

Спасенные трупы, сшитые части тела безмозгло залазящих в мясорубку искалеченных тел. Коммуны - перерабатываемый в лечебнице «Сетсуко» хлам. Если мозги не растеклись в Подсознании, а в Сознании всего лишь оторвало руку или ногу - не беда, «Сетсуко» бережно склеит старое или прилепит новое. Неважно, итог у этого подобия мучительно медленно перегнивающего пластика всё равно будет один.
Сетсуко больше не чувствовал перед своей работой ни страха, раньше сковывающего руки «врачевателя», ни отвращения от того, что приходилось ковыряться в том, что даже для ковыряния уже не годилось, - ничего. «Привык» - саркастично, но в то же время бесчувственно звучало в голове, когда он заполнял пятидесятую к вечеру бумажку на давно поступившего в клинику пациента. У того в протоколе уже пять операций на грани с летальным исходом; всего прописано двадцать две. Как правило, коммуны переносили до сорока хирургических вмешательств, не включая пластические. Дальше сшивать было уже нечего, чувствительность совсем терялась и искалеченным колясочникам вырезали голосовые связки, отправляли на доработку в Правительство («Если… Им ещё удавалось оставаться в своем уме, разумеется… Немых колясочников в Правительстве крайне мало»).
О Правительстве. Да помилует Президент, так нельзя было думать, но Сестуко думает. Заполняя пятьдесят первую бумажонку всё ещё думает. Изрезанные тела, да и только. Так низко, что о судьбах даже не идет и речи. Переработал всего себя - можешь уходить на «пенсию», в сотничество, где тебя медленно добьют, продлят срок годности для того, чтобы ты сгнил под присмотром пожимающего плечами врача.
… Сетсуко заполнял бумажку на каждого пациента, зная, чем закончится любая успешная или неуспешная операция. Он устало вчитывался в динамику погибающих. «Смерть. Мало кто из коммун её боялся. Мало кто из коммун вообще понимал, что такое Жизнь и Смерть». Они держались только на главенствующей и правящей миром Работе. Фирма - место, где рождаешься для работы и умираешь из-за работы. Гниение, потеря сознания, отвратительный запах разложения от ещё говорящего и движущегося тела, - счастьем было только то, что коммунам не свойственно было кричать от боли. Иначе Сетсуко никогда не смог бы уснуть.
«Это всё будет бессмысленно» - пробегая взглядом по парочке начирканных ещё в прошлый раз замечаний у уже умирающего больного, Сетсуко перекладывал заполненный листок к остальной стопке. Следующая….